более! - шептал Илья, лихорадочно стягивая с неё ночную сорочку. - Теперь мы - одно целое. Считай, что муж и жена". Нина не противилась. Ей хотелось, чтобы воспоминания о тепле её тела согревали его там, в ледяных гарнизонах Севера, не давая тоске съесть заживо.
Жаль только, что эти воспоминания не грели её саму. Напротив, оставляли в душе глухое разочарование. Причина была проста и обидна до слёз: Илья был высокий, плечистый, широкогрудый, с руками, что легко гнули подковы, но его мужское достоинство, при всей этой силе и стати, оказалось до горечи коротким и тонким, словно неокрепший прутик на молодой ветке. Нина почти не ощущала его внутри себя - лишь лёгкое, смутное давление, которое ничего не обещало и не давало. Первый раз принёс одну боль; кровь на простыне она на заре торопливо застирывала ледяной водой, боясь, что мать вот-вот проснётся. На другую ночь режущей ломоты уже не было, но не было и чаемого блаженства. Илья торопился, пыхтел и заканчивал всегда скоро, едва успевая сделать два-три десятка робких толчков. Выбрасывал семя ей на живот, целовал в лоб, благодарно бормотал что-то и тут же отваливался в сон, громко храпя. А она сидела в постели, обхватив колени, дрожала и смотрела в окно, выжидая рассвет, чтобы разбудить его и спустить по яблоне вниз, пока никто во дворе не шевельнулся.
Глядя на далёкие молнии, что беззвучно рвали небеса над полями, Нина думала о возвращении Ильи. Как ей быть, если их супружеская жизнь окажется такой же пресной и пустой, как те весенние ночи. Как тогда вынести годы, десятилетия рядом с ним? Как прогнать мысли о других мужчинах? Как не гадать, каким огнём обладает тот, кто сложен как медведь? Ей хотелось чего-то сокрушительного, огромного, что заполнило бы её без остатка, как надвигающаяся гроза заполняет собой всё небо, не оставляя места для щемящей, томительной пустоты.
— Если бы отец узнал, что я уже не девица... Если бы понял, что беречь мне больше нечего... Решился бы он тогда взять меня по-настоящему? - прошептала Нина в ночную темноту.
Она надеялась, что связь с отцом поможет унять этот зуд и принесёт забвение, но вышло наоборот: эта близость только раздразнила. Ей было необходимо почувствовать мужчину внутри себя, познать его до самой сути и слиться с ним воедино, безвозвратно и навсегда. Только это могло дать временный покой её мятежному телу. Нина тяжело вздохнула, чувствуя, как невидимая клетка собственного обмана смыкается всё теснее. Даже матери, которая выросла в городе и имела иные понятия о жизни и любви, она не решилась сказать ни слова, страшась увидеть в её глазах осуждение. А отец, при всей своей молчаливой снисходительности, в вопросах семейной чести и вовсе был непреклонен как скала. Для него закон был прост и выбит в камне: дочь должна войти в дом мужа чистой, не запятнав ни себя, ни родителей, что растили её в строгом благочестии. Гнев его будет тихим, но страшным, и падёт исключительно на Илью: за подлость, за обман, за тайный грех, сорванный впотьмах цвет, за то, что не уберёг девичью честь до положенного часа. Отец никогда не поймёт такой слабости и в ярости сорвёт помолвку, навсегда закрыв для неё путь к любимому.
Этого Нина допустить не могла. Пусть Илья не самый завидный жених, пусть у него нет ни особого достатка, ни громкого имени, пусть его мужская сила была скромна и тонка, но она действительно его любила - той преданной любовью, что прорастает в сердце с самого детства. Они выросли на
Cнегурочка. Лето-осень. Окончание.