телом брата спереди, а в самой глубине — жгучим, живописующим следом власти отца.
Её разум, уже давно трещавший по швам, наконец, отключился. Не ушёл в темноту, а растворился. Не осталось мыслей, нет «я», нет «сестры», «дочери». Осталось только чистое, нефильтрованное ощущение. Стыд не исчез - он стал топливом. Страх не испарился - он превратился в электричество, бегущее по нервам.
Дима двигался, и каждое его движение теперь било не просто в её плоть, а в ту самую, свежую, незажившую рану, оставленную отцом. Это было невыносимо. Это было за гранью любого смысла. И в этой точке за гранью, когда казалось, что сознание вот-вот лопнет, как перегретый котёл, случился не оргазм, а извержение.
Оно началось не там, внизу. Оно началось где-то в самой сердцевине её существа, в том тёмном месте, куда она никогда не заглядывала. Глухой, подземный толчок. Потом ещё. И ещё.
Её тело, ещё секунду назад висящее в ремнях как тряпичная кукла, вдруг выгнулось в неестественной, почти змеиной судороге. Руки, скованные за спиной, рванули ремни так, что кожа под ними побелела и порвалась. Из её горла вырвался не крик, не стон, а какой-то низкий, утробный рёв, который даже её саму испугал своей первобытной силой. Казалось, это кричит не она, а какое-то древнее, дикое существо, пробудившееся в её теле.
Оргазм накатил не волной, а цунами. Он не приходил спазмами - он был одним сплошным, беспрерывным, сокрушительным конвульсивным взрывом. Её внутренние мышцы сжались вокруг Димы с такой чудовищной, почти болезненной для него силой, что он закричал и тут же кончил, захлёбываясь собственным семенем и её всепоглощающим спазмом. Но её тело не заметило его финиша. Оно продолжало биться в истерике плоти.
Глаза закатились так, что были видны только белки, по которым бежали красные прожилки. Изо рта хлынула слюна, смешанная со слезами и соплями. Всё её существо, каждая клетка, вибрировало на запредельной частоте. В этом безумном, длящемся вечность вихре, она чувствовала, как рушатся последние внутренние стены. Рушится Галя-девушка, Галя-сестра, Галя-дочь. Всё, что от неё оставалось - это чистая, необузданная, животная реакция. Реакция на власть, на унижение, на абсолютную потерю себя.
Она кончила так долго и так мощно, что её тело, истощённое, в конце концов, просто отключилось. Конвульсии сменились мелкими, беспомощными подрагиваниями, затем полной, мёртвой неподвижностью. Рёв стих, сменившись хриплым, прерывистым всхлипом. Она повисла на ремнях, как разбитая марионетка, с открытым, ничего не видящим взглядом, устремлённым в потолок. В воздухе стоял резкий запах озона, пота, секса и чего-то нового - запах сожжённой психики, расплавленной воли.
Даже Игорь, наблюдавший за этим с ледяным аналитическим интересом, на мгновение замер. В его глазах мелькнуло не изумление, а скорее глубокое, безмолвное признание. Он стал свидетелем не просто сильного оргазма. Он стал свидетелем трансформации. Той самой, к которой он, возможно, неосознанно, и вёл.
Тишина, наступившая после, была священной и ужасающей. Дима, выскользнув из неё, отполз на спине, глядя на сестру с немым ужасом и странным благоговением. Он только что был инструментом в рождении чего-то чудовищного и величественного одновременно.
Галя ничего не чувствовала. Ничего, кроме тихого, всеобъемлющего гула в ушах и пустоты - огромной, чёрной, бездонной. В этой пустоте не было больше стыда. Не было страха. Не было даже мысли. Было лишь тихое, окончательное знание: точка невозврата пройдена. Она опустила голову, и её взгляд, пустой и ясный, встретился со взглядом Игоря. Без мольбы. Без ненависти. Без любви. Просто констатация. Она была готова. Для всего, что будет дальше.
И Дима кончил. Тихо, с коротким, сдавленным стоном, больше похожим на стон боли. Его семя выплеснулось в
Царицыно