Она вытерлась. Салфетка мгновенно пропиталась белой, липкой субстанцией, смешанной с её собственными соками. Она скомкала её и бросила на пол, не зная, что ещё делать. Дима сидел на краю кровати, спиной к ней. Его плечи были напряжены. Дима выскользнул из неё. Тишину комнаты нарушали только их хриплые, неровные вдохи. Он медленно опустился рядом, его плечо коснулось её плеча. Всё тело Гали было одним сплошным чувствительным нервом.
Он первым нарушил молчание, голос был низким и разбитым.
— Мы сошли с ума! Совсем!
Она не ответила сразу, глядя в потолок. Стыд, липкий и тяжёлый, начинал заполнять каждый уголок сознания, вытесняя остатки животного жара.
— Это больше не повторится... - наконец сказала она.
Дима повернул голову, его взгляд был тёмным и неотрывным.
— Ты это говоришь мне? Или себе?
— И тебе, и себе! - она резко села, натягивая на себя скомканную простыню, пытаясь прикрыть одновременно и тело, и чувства: - Дима, ты мой брат, мы живём в одном доме! Наши родители... они спят за стеной! Только что... - её голос сорвался: - Только что я их слышала, а теперь... Боже!
Она закрыла лицо руками, но перед глазами всё равно стояли не образы родителей, а его лицо в момент крайнего напряжения.
Он сел рядом, не пытаясь её обнять. Его пальцы нервно барабанили по собственному колену.
— Я знаю. Я всё это тоже прокручиваю в голове. И мне... тоже мне стыдно.
В его словах была горечь. И в этом была странная правда, это был инцест.
— Значит, ты понимаешь. Значит, ты согласен, что это конец.
— Я согласен, что так не должно быть, - поправил он тихо: - Но понимаешь ли ты, Галя, что теперь между нами навсегда будет это? Мы можем не говорить, не смотреть друг на друга, но мы будем знать. Ты будешь проходить мимо меня в коридоре, и твоя кожа будет помнить мои прикосновения. Я буду видеть, как ты наклоняешься за чем-то, и буду вспоминать изгиб твоей спины.
Его слова были ужасающе точны. Они описывали будущее, которое теперь казалось минным полем.
— Что же нам делать? - выдохнула она, и в этом вопросе была беспомощность ребёнка.
Он долго молчал.
— Жить. Делать вид. Стараться забыть. А если не получится... - он не закончил. Потом встал и начал молча собирать свою разбросанную одежду. Каждое его движение отдавалось в ней новой пустотой.
— Дима.
Он остановился у двери, не оборачиваясь.
— Да?
— Это был мой первый раз... по-настоящему.
Он обернулся. В его глазах мелькнула боль и что-то ещё, очень нежное, что тут же было задавлено суровой реальностью.
— Мне жаль, что всё так вышло. Прости меня.
Он вышел, бесшумно закрыв дверь. Галя осталась одна в комнате, пахнущей ими обоими. «Прости меня», - эхом отозвалось в тишине. Но прощения не было. Была только трещина, прошедшая через обычный мир, и по ту сторону трещины теперь был он. И тихий ужас от того, что завтра наступит утро, и придётся в этом ужасе жить.
Когда дверь закрылась за Димой, Галя не сразу смогла пошевелиться. Она лежала на спине, чувствуя, как её тело медленно остывает, а по коже бегут мурашки.
Она провела ладонью по животу, где уже подсыхала его сперма, липкая полоска от пупка до лобка. И вдруг, от этого прикосновения, по её телу пробежала не стыдливая дрожь, а тёплая, медленная волна. Она зажмурилась.
Полгода назад, в памяти всплыли не образы, а обрывки ощущений, как обои в той чужой квартире. Душно. Пахло старым ковром, чипсами и каким-то резким, дешёвым одеколоном. Громко играл какой-то рэп из колонок, бит заглушал её слова. Она была на
Любимая преподша физкультуры