её рот, замер, и она почувствовала, как в глубине её глотки бьёт первый горячий, густой поток. Вкус был неожиданным - солоновато-горьковатым, с лёгким металлическим привкусом. Она попыталась отстраниться, чтобы выплюнуть, но он крепко держал её голову, продолжая тихо стонать, и следующие пульсации наполняли её рот тёплой, вязкой жидкостью.
— Проглоти! - прозвучал новый приказ, тихий, но не допускающий возражений.
Мысль вызвала у неё спазм отвращения. Но вместе с ним, дико и необъяснимо, внутри всё сжалось от нового витка возбуждения. Это была последняя, абсолютная степень подчинения. Отказ от себя. Она сглотнула. Один раз, другой. Тёплая, скользкая субстанция прошла по её горлу, оставив после себя тот самый специфический, теперь уже знакомый вкус.
Только тогда он отпустил её. Она откашлялась, сглотнула слюну, чувствуя, как жжёт горло и щёки. На её губах и подбородке остались липкие, белые капли. Она подняла на него глаза, полные слёз от напряжения и шока.
Дима смотрел на неё, тяжело дыша. В его взгляде не было триумфа. Было что-то другое — тёмное, голодное, почти изумлённое тем, что только что произошло. Он медленно провёл большим пальцем по её губе, собирая остатки спермы, и сунул этот палец ей в рот.
— Всё чисто, - хрипло сказал он: - Ты супер!
И в этот момент, сквозь шок, отвращение и ком в горле, она почувствовала дикий, извращённый всплеск гордости. Она это сделала. Она пережила это. И часть её - та самая, что проснулась вчера, - не хотела забывать этот новый, шокирующий вкус и чувство абсолютной власти, которую она, вопреки всему, над ним имела в эти последние секунды.
В голове у Гали пронеслись обрывки разговоров с подругами: «Фу, да никогда в жизни!», «Это же унизительно!», «Представляю, какое это на вкус... брр!». Она сама внутренне морщилась, представляя это. Для неё это был акт предельного подчинения, нечто грязное и одностороннее, что девушка делает «в одолжение» или под давлением.
Когда он отпустил её, она откашлялась, слёзы катились по щекам, смешиваясь с остатками спермы на её подбородке. Она чувствовала себя опустошённой, использованной и... невероятно живой.
Дима тяжело дышал, опершись спиной о кровать. Его взгляд был мутным, но в нём читалось удовлетворение и какая-то тёмная нежность. Он протянул руку, большим пальцем стёр каплю с её губы.
— Видишь? Не так уж и страшно, - хрипло сказал он.
Галя, всё ещё не в силах говорить, лишь покачала головой. Не в знак отрицания. А от изумления. Потом её голос, сиплый и сломанный, наконец прорезал тишину.
— Где ты... где ты это так научился? - спросила она, и в её вопросе было не только любопытство, но и укол ревности к тем невидимым «учительницам».
Дима усмехнулся уголком рта, его взгляд на миг ушёл в себя.
— Была... одна преподавательница в нашем университете, — начал он нехотя, глядя куда-то поверх её головы: - Опытная. Она любила всё контролировать. Могла... объяснять, что и как, прямо в процессе, - он сделал паузу, и в воздухе повисло невысказанное: - Она меня многому научила. И не только этому... Случайный студенческий роман. Ей было под тридцать. Она уже всё знала и не стеснялась этого. Просто... брала то, что хотела, и показывала, как ей нравится.
Он посмотрел на Галину растерянную, запачканную физиологическими следами их греха фигуру, и его взгляд смягчился.
— Уехала она в Лондон к мужу... Но это всё было... не то. Технично. Без души. А тут... — он не договорил, лишь махнул рукой, словно указывая на всю абсурдность и интенсивность происходящего между ними, здесь и сейчас.
Мне очень хорошо...!