потом, как холодный нож в горячее тело, врывалась мысль о Маоко. Её хрупкие плечи. Её честный, прямой взгляд. Её тихий смех в школьном саду. Как она говорила: «Ты сегодня странный». Она чувствовала. Она всегда чувствовала. И пока я позволял Аяка делать со мной всё, что она хочет, Маоко, наверное, делала домашнее задание или читала книгу. Доверяла мне.
Меня охватила такая волна тошнотворной вины, что я схватился за поручень. Я предал её. Не мысленно, не в фантазии. Физически. Всеми фибрами своего тела. Я был внутри другой девушки. И мне это безумно понравилось. Восторг и отвращение к самому себе боролись во мне, создавая какую-то невыносимую внутреннюю бурю.
Дома я прошмыгнул прямо в душ. Я включил воду почти кипятком и драил кожу, пытаясь стереть с неё запах её духов, её пота, её секса. Но это было бесполезно. Ощущения жили под кожей. Память тела оказалась сильнее мыла. Я стоял, прислонившись лбом к кафелю, и мой член, уставший и почти болезненный, снова начал потихоньку наполняться кровью, просто от этих воспоминаний. Я застонал от бессилия. Она меня запутала. Она вошла в меня не только физически.
Глава 4
Теперь моё утро начиналось с него. С того самого непрошенного, болезненного напряжения в паху, которое будило раньше будильника. Я лежал, уставившись в потолок, и пытался удержать в голове образ Маоко. Её улыбку, какой она была раньше. Её смех. Как она говорила «Такуми» своим тихим, чистым голосом. Я брал член в руку, начинал медленно двигать, закрыв глаза, пытаясь вызвать эти картинки. Но коварная память тела была сильнее. Сквозь образ её лица неизбежно проступали другие детали - запах Аяки, тяжёлый, цветочный, смешанный с потом. Ощущение её внутренней мускулатуры, судорожно сжимавшейся в оргазме. Вид моей спермы на её животе - белая, липкая лужица на загорелой коже. И моя рука на члене тут же становилась жёстче, движения - резче, грубее. Я кончал, глядя в темноту, с тихим стоном, в котором тонули и имя Маоко, и имя Аяки, а потом лежал, чувствуя, как липкая, остывающая влага растекается по моему животу. Стыд. Пустота. И уже через час - смутное, назойливое желание снова.
В школе я превратился в параноика. Каждый мой шаг был продуман так, чтобы случайно не столкнуться с ними обеими одновременно. Я высчитывал маршруты.
Маоко. Я ловил её запах - лёгкий, как зелёный чай и мыльная стружка, когда она проходила мимо. Видел, как волосы падают ей на щёку, когда она наклонялась над тетрадью, и мои пальцы вспоминали их шелковистость. Видел маленькую родинку у неё на шее, чуть ниже линии волос, и мне хотелось прикоснуться к ней губами. Но стоило мне встретиться с ней взглядом, как лёд в её глазах выжигал все эти нежные мысли дотла. Она стала для меня идеальной, недоступной иконой, к которой я не смел прикасаться даже в мыслях, потому что уже осквернил себя.
Аяка. С ней всё было проще и оттого ужаснее. Её присутствие было физическим. Она знала, что я реагирую на её взгляд - томный, тягучий, проходящий по мне сверху вниз. Она намеренно носила блузки, из-под которых отчётливо проступали очертания лифчика, и юбки, которые приседала, чтобы поднять уроненную ручку. Её прикосновения в толпе - будто случайные, локтем, бедром, сумкой - были электрическими разрядами. Однажды в столовой она прошла за моим стулом и её пальцы, прохладные и быстрые, на секунду легли мне на затылок. Всё моё тело вздрогнуло, а она, уже отходя, обернулась и облизнула губы. Обычный, мимолётный жест. Но для меня он был полон такого откровенного, грязного
как меня араб трахнул