Пятница наступила с ощущением неминуемой развязки. Весь день в животе стоял холодный, тяжелый комок. Я боялся. Боялся снова увидеть в расписании свою фамилию рядом с «Такаока». Ещё больше боялся увидеть её рядом с «Химуро». Первое означало новую порцию унизительного, порочного восторга. Второе - невыносимую пытку, наблюдать, как мои руки, запятнанные Аяка, будут прикасаться к Маоко, а её ледяные глаза будут смотреть сквозь меня.
В спортзале, пока мы строились, я украдкой искал её взгляд. Маоко стояла чуть в стороне, её лицо было спокойным, как поверхность горного озера в безветренный день. Аяка, напротив, поймала мой взгляд и медленно, нарочито облизнула верхнюю губу, а затем перевела глаза на Маоко, явно наслаждаясь моей нервозностью.
Сакура, как всегда, начала без предисловий.
— Сегодня мы углубимся в самое интимное - в отношения с самим собой. Тема: самоудовлетворение. Не как быстрый способ разрядки, а как искусство глубокого самопознания. Вы научитесь отдаваться ощущениям без стыда, понимать отклик каждого нерва. Для этого мы временно меняем формат. Новые пары - смешанные, для создания безопасной, но стимулирующей атмосферы взаимного наблюдения.
Моё сердце заколотилось, как сумасшедшее. «Наблюдения». Значит, смотреть будут. На меня.
Воздух из лёгких вырвался со свистом. Не Аяка. Не Маоко. Юки! Красавица, с хитрющим взглядом, и телом, от которого у всех парней в классе сводило скулы - не таким совершенным, как у Аяки, но безумно соблазнительным в своей сексуальности.
Я почувствовал на себе два взгляда: раздражённо-изумлённый от Аяки и мгновенно аналитический, леденящий от Маоко. Она оценила ситуацию, как шахматист, и, кажется, осталась довольна. Для неё это было лучше, чем вариант со мной.
Юки подошла ко мне, и её кудри пахли корицей и чем-то сладким, вроде клубники.
— Ну что, Ито-кун, - прошептала она, и в её зелёных глазах прыгали озорные огоньки, - кажется, нам выпала честь показать класс. Не подведи.
Мы расселись на наших пуфах лицом друг к другу. Инструкция была проста, до жестокости: мы должны были, не прикасаясь друг к другу, довести себя до оргазма на глазах у партнёра.
— Наблюдайте. Изучайте. Видите, что нравится другому, - возможно, откроете что-то новое и для себя, — сказала Сакура.
В зале повисла непривычная тишина, нарушаемая лишь смущённым шуршанием. Юки, недолго думая, откинулась на локти, удобно устроившись. Она не смущалась. Скорее, в её позе была дерзкая откровенность.
— Не смущайся, - сказала она мне, ловя мой растерянный взгляд: - Думай о самом горячем. О Маоки, например. Все знают, что ты от неё торчишь.
Её слова пронзили меня, но не было в них злобы. Только откровенность. И пока я застыл в нерешительности, Юки начала действовать.
Она была обнажена, как и все. Но видеть её так, вплотную, было иным опытом. Её тело не было выточенным как у Аяки или хрупким как у Маоко. Оно было роскошным. Мягким и гармоничным, бесконечно соблазнительным в своей полноте жизни. Кожа идеального молочно-фарфорового оттенка, без единой веснушки, гладкая, будто шёлк, натянутый на округлые формы. Её грудь была полной, тяжёлой, с крупными ареолами цвета спелой вишни и твёрдыми, набухшими сосками, которые уже подрагивали от возбуждения и прохлады воздуха. На изгибе левой груди темнела одна-единственная маленькая, словно точка, родинка - крошечная метка, делающая её совершенство ещё более реальным и осязаемым.
Её талия была обозначена, но мягко, плавно перетекая в широкие, гостеприимные бёдра. Между ними - аккуратный треугольник аккуратно постриженных волос.
Она взглянула на меня, и в её зелёных глазах (редкость для японки, и
Яркое преображение