- ухмыльнулась она, пропуская нас внутрь: - Проходите, снимайте обувь. И... всё остальное. Сложите аккуратно в прихожей. Затем в душ, смойте школьную пыль.
Мы молча разулись, сняли пиджаки, галстуки, начали расстёгивать рубашки. Руки дрожали. Воздух в квартире был прохладным, пахнущим свежими цветами и чем-то сладким - возможно, печеньем или пирогом. Этот бытовой, уютный запах дико контрастировал с тем, что должно было произойти.
После душа в гостиной нас ждала Аяка. Она сидела в большом кресле, как трон, одетая в строгий, почти деловой костюм - белую блузку, тёмную юбку-карандаш до колен и пиджак, накинутый на плечи. На ногах - чулки и лодочки на высоком каблуке. Она выглядела как молодая учительница или строгая начальница.
— Садитесь, - сказала она, не улыбаясь, указывая на два табурета, поставленные посреди комнаты, прямо на паркет: - Напротив меня.
Мы сели. Табуреты были жёсткими, неуютными. Мы сидели полностью голые, под её оценивающим взглядом. Юки встала рядом с Аякой, положив руку на спинку кресла.
— За прошедшую неделю вы, надеюсь, теоретически подготовились: - начала Аяка, её голос был ровным, лекторским: - Сегодня мы проверим практические навыки. И дисциплину. Первый урок - служение!
Юки вышла вперёд. Она сняла шорты - под ними ничего не было, и встала передо мной, расставив ноги.
— Начинай. Я хочу кончить. И ты сделаешь так, чтобы это произошло. Только языком. Руки за спину.
Её тон не допускал возражений. Я почувствовал, как по спине пробежал холодок, но внизу живота уже разгорался знакомый жар. Я опустился на колени перед ней, заложил руки за спину, как меня просили, и наклонился.
Запах был густым, сладковатым, совершенно уникальным - смесь её тела, лёгких духов и чего-то чистого, животного. Я начал осторожно, неуверенно, вспоминая её реакции с прошлого раза. Но Юки не стала ждать.
— Слабо, - сказала она сверху, положив руку мне на затылок: - Глубже! Увереннее! Ты же не котёнок, который лакает молоко.
Она надавила на мою голову, направляя. Я погрузился в неё глубже, потеряв ориентацию во всём, кроме этого вкуса, этого запаха, этой влажной, живой плоти под моим языком.
Это было унизительно. Унизительно до дрожи. Ползать на коленях, служить языком, чувствовать, как твоё собственное тело предательски возбуждается от этого. Но унижение смешивалось с диким, неконтролируемым возбуждением. Я чувствовал, как её мышцы начинают подрагивать под моим языком, как её дыхание становится прерывистым. Её пальцы впились мне в волосы.
— Да... вот так... глупец... - прошептала она, и её голос сорвался в высокий, тонкий стон.
Её оргазм нахлынул волной - её тело содрогнулось, ноги затряслись, и она, рыча, вдавила моё лицо в себя с такой силой, что я едва мог дышать. Я чувствовал каждую пульсацию, каждый спазм, и мой собственный член напрягся до боли, бешено стуча в такт.
Она оттолкнула меня, отдышалась, её глаза блестели влажным, удовлетворённым блеском.
— Неплохо, выдохнула она, глядя на меня сверху вниз: - Для начала!
Аяка уже ждала. Она не встала с кресла, а лишь слегка раздвинула ноги. Её юбка задралась, открывая чулки, подвязки и... ничего больше.
— Подойди, Кенджи, - сказала она мягко, но в этой мягкости была сталь: - Покажи, чему научился.
Кенджи, бледный, с огромными глазами, пополз к ней на коленях. Я видел, как его спина покрылась мурашками. Он начал так же неуверенно, как и я. Аяка не давила ему на голову, не торопила. Она просто сидела, откинувшись на спинку кресла, и смотрела на него сверху вниз, как учёный наблюдает за интересным экспериментом. Лишь её слегка учащённое дыхание и сжатые кулаки на подлокотниках выдавали напряжение.
отсос за устройство на работу