— Я знаю, что ты сейчас... не тот Ито, которого я знала раньше. Ты в другом мире. Но ты же помнишь, каким был? Помнишь библиотеку? Помнишь, как мы однажды разговаривали о стихах? В тебе ещё есть что-то от того парня. Или, может, я просто так хочу думать.
Она замолчала, давая словам просочиться в моё сознание.
— Я не жду от тебя любви, Ито. Или отношений. Я не наивный ребёнок. Я вижу, как ты смотришь на Аяка. Знаю, что между вами что-то есть. Мне не нужно этого. Мне не нужно «продолжение».
Она подошла ещё на полшага ближе. Теперь я мог разглядеть мельчайшие детали её лица — веснушки на переносице, влажный блеск глаз.
— Мне нужен только первый раз. Один. Единственный. С человеком, которого я... знала. Которому могла бы довериться в этом, хотя бы на один вечер. С тобой. Чтобы перестать быть девочкой. Чтобы, наконец, догнать всех этих... уже женщин, что меня окружают.
Она произнесла это слово «женщин» с такой смесью зависти и решимости, что мне стало не по себе.
— И я хочу, чтобы это было... осознанно. Не пьяная вечеринка, не давление. Моё решение. Мой выбор. И... мой риск.
Она закончила и просто смотрела на меня, ожидая. В её позе не было ни вызова, ни мольбы. Было достоинство. Достоинство человека, принимающего трудное, возможно, катастрофическое решение, но принимающего его самостоятельно.
Ветер донёс запах её шампуня - яблоко и что-то зелёное, свежее. Совсем не тот тяжёлый, сладкий аромат, что витал в комнатах Аяки и Юки. Этот запах был из того мира, который я похоронил. И теперь его призрак стоял передо мной и просил помочь ему умереть окончательно.
Вся разврат, что накопились во мне за эти недели, столкнулись с этой оголённой, хрупкой искренностью. И проигрывали. Я не чувствовал возбуждения. Я чувствовал леденящий ужас и огромную, неподъёмную ответственность.
Маоко хотела совершить обряд посвящения. И в качестве жреца выбрала меня - самого осквернённого из всех, кого она знала. Ирония была настолько чудовищной, что хотелось засмеяться или закричать.
Но я не сделал ни того, ни другого. Я просто стоял и смотрел на неё, понимая, что какое бы решение я ни принял - согласиться или отказать, - я сломаю что-то окончательно. Или в ней. Или в том последнем клочке себя, что ещё помнил запах яблока и библиотечной пыли.
Я не мог отказать ей. Слова застряли в горле комом. Отказать — значило бы подтвердить её худшие опасения: что она действительно навсегда осталась по ту сторону, что её чистота делает её изгоем даже в моих глазах, глазах того, кто сам погряз во грехе. Отказать — значит окончательно захлопнуть дверь того мира, откуда я пришёл, признав, что обратной дороги нет даже в виде жеста, даже в виде этой безумной, извращённой милости.
— Ты уверена? - выдохнул я, наконец, и мой голос звучал сипло, чужим: - Маоко, ты действительно... понимаешь, что просишь?
Она не смутилась. Кивнула один раз, чётко. Её глаза, ещё минуту назад блестящие от слёз, теперь были сухими и твёрдыми, как два куска тёмного янтаря.
— Я никогда не была так уверена ни в чём. Это не порыв. Я думала об этом... неделями. После каждого вашего урока, после каждого взгляда, который я ловила на себе в коридоре, полном... пар. Я устала быть сторонним наблюдателем в своей собственной жизни. Устала быть экспонатом под стеклом «идеальной ученицы».
— Но... со мной? - не удержался я: - Я уже совсем не тот восторженный мальчик. Я очень изменился.
Кто в кого вошёл? Часть 2-ая: Моё знакомство с секретами Витальки.