ночной рубашкой, а между бёдер стало горячо и влажно. Рука продолжала двигаться — быстрее, крепче, жаднее. Пальцы плотно обхватывали ствол, скользили по венам, то сжимая у основания, то почти отпуская, чтобы потом снова пройтись вверх, собирая капли предсемени на подушечке большого пальца. Она чувствовала, как внутри неё самой всё сжимается, течёт, пульсирует в такт его тихим, сдавленным стонам. Давно забытое тепло разлилось между бёдер, пропитало тонкую ткань трусиков, сделало их липкими. Бёдра невольно сжались, пытаясь хоть немного унять эту пульсирующую пустоту. Она задрожала всем телом — от внезапного, острого, почти болезненного возбуждения, которое накатывало волнами, заставляя дыхание сбиваться. Они оба дышали тяжело, прерывисто, в унисон как будто один организм, разорванный надвое и теперь снова слившийся в этом упоительно-душном порыве. Она двигала рукой всё быстрее, подгоняя неизбежное, чувствуя, как ствол в её ладони становится ещё твёрже, ещё горячее, как он начинает мелко подрагивать. И вдруг сын напрягся всем телом, выгнулся дугой, вцепился пальцами в обивку дивана, сжал зубы и из горла вырвался низкий, протяжный стон. Горячая, густая струя ударила на её руку, потом ещё одна, и ещё — липкая, тёплая, обильная. Она не остановилась сразу: ещё несколько раз провела ладонью вверх-вниз, размазывая сперму по стволу, по головке, по своим пальцам, пребывая в какой-то оглушающей, возбуждённой прострации. Потом медленно отвела руку и поднесла её к лицу. Вдохнула. Сладковатый, чуть горьковатый, давно забытый запах ударил в ноздри и мгновенно вернул её на двадцать лет назад: летние ночи, скрип кровати, тяжёлое дыхание мужа, его руки на её бёдрах, его вкус на губах. Она не удержалась, кончиком языка коснулась собственной ладони, слизнула каплю. Вкус был знакомым, родным и чужим одновременно — солоноватый, терпкий, мужской. От него внизу живота снова болезненно сжалось, а соски заныли так сильно, что она невольно прижала свободную руку к груди.
Елена Викторовна тяжело вздохнула, не зная, куда теперь девать глаза, что сказать, как смотреть на сына после всего этого?.. Стыд накатывал волнами, но под ним горел огонь... ярче, чем когда-либо за последние годы. Но её спас Артём. Он вдруг кинулся к ней, обнял крепко, прижался всем телом, уткнулся лицом в её шею и горячо, сбивчиво зашептал:
— Спасибо, мамочка… спасибо… это было… так странно… так стыдно… и так нужно… Я не знаю, как бы я без этого… Прости… но спасибо…
Он целовал её щёку, висок, плечо благодарно, почти благоговейно, как будто она подарила ему не запретное удовольствие, а спасение.
— Ну всё, Артём, хватит, — смущённо отговаривалась женщина, пытаясь отстраниться, но руки её сами собой гладили его по спине. — Давай спать. Мне завтра рано на работу…
Она поцеловала в макушку на прощание — быстро, почти по-матерински, но губы задержались чуть дольше обычного. Лежала потом в темноте на своей кровати, уставившись в потолок, и никак не могла успокоиться. Она чувствовала возбуждение, женское, обильное, мучительное... Перед глазами стоял его возбуждённый, пульсирующий член: большой, молодой, живой. Во рту ещё хранился этот влекущий, дурманящий привкус. На руке липкий след, который она не спешила стереть. А внизу живота циклично пульсировала кровь, не находя выхода, накатывая волнами, заставляя бёдра невольно сжиматься и разжиматься. Она перевернулась на бок, подтянула колени к груди, пытаясь унять это томление, но оно только росло — острое, жгучее, требовательное.
Переломный шаг был сделан, и теперь они не могли смотреть друг на друга как прежде. Хрупкий моральный барьер, который держался годами на одной только привычке и страхе, рухнул в ту ночь и осколки его впились в обоих так глубоко,
школа 7-я часть