трусы сына, и сквозь тонкую ткань, она сразу ощутила его рвущийся наружу, горячий, твёрдый стояк. Большой. Молодецкий. Живой. В животе у неё сладко и болезненно сжалось, будто внутри развернулся тугой узел желания, который столько лет был завязан мёртвым узлом. Даже через ткань, она различала всё: набухшую головку, её округлый, горячий край и крупный, бугристый ствол, пульсирующий под пальцами. Она сжала чуть сильнее и невольно выдохнула, уже другим голосом, низким, хриплым, сдавленным от внезапного жара.
— Мама… — начал было Артём, но она резко цыкнула:
— Молчи!
Рука женщины скользнула за резинку трусов. Горячие пальцы коснулись обнажённой, налитой головки — гладкой, влажной от предэякулята, бархатистой. Прошли ниже, обхватили ствол целиком: толстый, горячий, упругий. Потом мягко, почти ласково, обняли тяжёлую мошонку, перекатывая яички в ладони, словно взвешивая их, словно вспоминая забытое ощущение полноты. Мать уткнулась лицом в шею сына, вдыхая его запах: смесь мыла, пота, юной мужской силы. Дыхание её стало тяжёлым, прерывистым, горячим. Рука выпростала член наружу, сдвинув край трусов вниз. Теперь он лежал в её ладони свободно. Большой, прямой, напряжённый до предела, с выступающими венами, которые она чувствовала под пальцами, как живые нити. Она стала двигать кожу медленно, нежно. Вверх-вниз, ощущая, как головка то прячется, то выныривает, блестящая, багровая, готовая лопнуть от напряжения. Артём невольно дёрнулся бёдрами и она испуганно выпустила его, словно обожглась.
— Погоди… сниму всё, а то мешает, — хрипло пробормотал он.
Парень поднялся, одним движением стянул трусы, отбросил их в сторону. Ничуть не смущаясь, лёг на спину на старый диван, свесив ноги на пол. Член его теперь стоял вертикально, тяжёлый, покачивающийся от каждого вздоха, с каплей на кончике, которая медленно стекала по стволу.
— Вот так. Давай…
Повинуясь его тихой, но твёрдой команде, растрёпанная женщина снова взялась за него. Теперь он был полностью обнажён: свободен, топорщился вверх, большой, прямой, красивый в своей грубой, первобытной силе. Елена Викторовна невольно засмотрелась, на эту внушительную колонну плоти: такую близкую, такую забытую, такую родную и чужую одновременно. Сейчас в ней не осталось ни стыда, ни размышлений, только древний, половой режим, включённый когда-то давно... в те ночи, когда муж ещё был жив, когда каждый знал свою роль, своё место, своё назначение. Она обхватила его обеими руками, одной у основания, другой выше, и начала двигать: то сжимая сильнее, то почти отпуская, чувствуя, как под её пальцами ствол наливается ещё больше, становится твёрже, жарче. Головка блестела, раскрываясь, как цветок под дождём. Дыхание женщины сбилось, стало рваным, горячим. Она наклонилась ближе — так близко, что её губы почти касались кожи живота сына и выдохнула прямо на него, обдав горячим воздухом. Артём застонал тихо, сдавленно, вцепившись пальцами в старую обивку дивана. Бёдра его задрожали. Мать не останавливалась. Рука двигалась быстрее, увереннее, ритмичнее. Другая ладонь скользнула ниже, снова обхватила мошонку — тёплую, тяжёлую, полную. Слегка сжала, покатала, почувствовала, как внутри всё напряглось, собралось, готово вот-вот взорваться.
— Мама… — выдохнул Артём, почти неслышно, голос его сорвался на хрип.
Она не ответила. Только наклонилась ещё ниже, губы её коснулись горячей, чуть влажной от пота кожи живота, потом медленно скользнули ниже, оставляя влажный, дрожащий след. Дыхание её обжигало набухшую головку — горячее, прерывистое, почти осязаемое. Она не взяла в рот — пока нет, — но губы почти касались, почти ласкали, почти обещали. Ноздри широко раздувались, вдыхая терпкий мужской мускус: густой, животный, такой знакомый и такой запретный. От этого запаха у неё закружилась голова, тело обмякло, а внутри разлилось тяжёлое, сладкое томление, от которого соски затвердели под тонкой
Сфинготерапия, проктологический массаж и все такое