он не отвёл глаз. Просто смотрел долго, жадно, не скрываясь. Она замерла на лестнице, чувствуя, как жар поднимается по шее к щекам.
— Артём…— тихо сказала она, не зная, что дальше.
Он молчал. Только сглотнул. И в этом молчании было всё: желание, стыд, мольба, любовь. Она поставила тарелку на полку и ушла, не сказав больше ни слова. Наверху прислонилась к стене, закрыла глаза и выдохнула дрожащее:
— Господи… что же теперь делать?
Ответа не было. Только тишина дома и взгляд сына, который всё ещё горел у неё на коже.
Однажды ночью, когда дождь барабанил по крыше особенно громко, Артем не выдержал. Поднялся по лесенке, тихо приоткрыл лаз, выглянул. Мать спала на диване в комнате. Свет не горел, только луна через занавеску бросала серебристую полосу на пол. Он смотрел на неё долго. Сейчас она казалась ему молодой, незнакомой женщиной. И ему подумалось: "а она хочет мужчину? Ведь ей всего сорок с небольшим, после пропажи отца, он ни разу не видели её с кем-то. Как она справляется с этой нестерпимой жаждой любви?" Он постоял в раздумье, потом молча двинулся к дивану. Присел на край. Диван жалобно скрипнул. Самое тяжёлое, было протянуть руку. Но тело уже воспламенилось. Фантазия рисовала жаркие картины. Он набрался храбрости и просунул руку под одеяло, положив ладонь на материнское бедро. Елена Викторовна вздрогнула. Она уже не спала. Артём подождал немного, сжимая неожиданно гладкую, манящую женскую кожу.
— Не надо, это не правильно... это плохо, — в темноте раздался кроткий голос матери.
— Я знаю, мама, — пересохшим голосом ответил Артём. Его рука двинулась вверх. Зацепила край ночной рубашки, нырнула под неё, потянулась выше. Бедро расширялось под пальцами, и он с замиранием сердца представлял, где она окажется уже скоро.
— Нет! — резко вскрикнула Елена Викторовна, подскочила на подушках, защищаясь от него одеялом. — Нам... Нельзя! Нет!
— Ты не оставила мне выбора! — довольно сдержанно и спокойно стал говорить Артём. — Я твой пленник! Ни выйти, ни пригласить кого-то сюда не могу! Что ты прикажешь мне делать? Может, приведёшь мне кого-то?
— Нет, не приведу! Она сдаст тебя сразу! — глаза матери сверкали в полумраке. — А то и заразит чем-то!
— Ну и вот! — Артём снова протянул руку.
— Неужели так невмоготу? — снова отбросив его ладонь, переспросила женщина.
— А тебе самой разве не хочется? — вместо ответа спросил парень.
— Мне?.. Сейчас не о мне разговор!
— Тебе меня не понять! Тебе это не нужно! Мне сны снятся эротические... и в них только три женщины: ты, Алина и даже бабушка... Иногда мне кажется, я мог бы и на неё залезть, только бы дала...— окончательно сник Артём.
Минутное помутнение прошло, и теперь чувство собственной никчёмности, нахлынуло с новой силой.
— Я, мама, наверно, сам на себя руки наложу… Это не жизнь, это каторга! — заплакал он.
— Ну что ты, не вздумай! — испугалась женщина, кидаясь к сыну на шею. — Ты же мой, ты не можешь меня бросить! Мы что-нибудь придумаем! Я придумаю! — горячо зачастила она, целуя ненаглядную макушку сына. — Ну хочешь, я тебе… тебе рукой сделаю… Сама! — выдохнула она и тут же испугалась вырвавшегося предложения. Она была в отчаянии.
— Рукой?.. Ты? — слёзы Артёма моментально высохли. Он минуту думал, глядя в темноту. — А давай.
Теперь пришла пора матери застыть, как от удара. Она всё ещё обнимала его, прижимаясь всем телом, но рука её уже сама собой потянулась вниз — медленно, дрожа, словно боялась обжечься. Ладонь легла на широкие, армейские
Десять писем. Часть IV. На распутье (дневник Элли)