Иди ко мне… возьми уже...— выдохнула она, голос хриплый, чужой.
Он лёг сверху, мать своей рукой направила член к щелке. Артём вошёл одним толчком глубоко, до упора. Она охнула, вцепилась ногтями в его спину, обхватила его бёдрами. Он замер на секунду, просто чувствуя её внутри, её тепло, её тесноту, а потом начал двигаться. Сначала медленно, выходя почти полностью и входя снова, наслаждаясь каждым сантиметром. Потом быстрее, резче. Диван скрипел под ними, голова Елены билась о подушку, губы её шептали бессвязное: «Да… да… ещё… сынок…» Он наклонился, поймал её губы в поцелуе: жёстком, влажном, с привкусом его собственной влаги. Она отвечала яростно, кусала его нижнюю губу, царапала спину. Их тела двигались в одном ритме — потные, горячие, сплетённые. Она чувствовала, как он упирается в самую глубину, как головка трётся о чувствительную шейку матки, как всё внутри сжимается, готовится взорваться. Когда она кончала, с резким, протяжным стоном, который почти перешёл на крик, её стенки запульсировали вокруг члена, сжимая так сильно, что он не выдержал. Выдернулся в последний момент, струи ударили ей на живот, на грудь, горячие, обильные. Она дрожала под ним, всё ещё сжимая его бёдра ногами, пока он не обмяк, не упал на неё, тяжело дыша.
Они лежали так долго — мокрые, липкие, сплетённые. Ни один не говорил ни слова. Потом он поцеловал её в висок нежно, почти виновато.
— Мам…
— Тише, — прошептала она, прижимая его голову к своей груди. — Просто… лежи.
В голове Елены всё смешалось в один густой, вязкий водоворот. Телесная радость — острая, жгучая, давно забытая — всё ещё пульсировала внизу живота, отдаваясь эхом в каждой клетке. Кожа горела там, где он касался, губы помнили вкус его кожи, а между бёдер всё ещё теплилась влажная тяжесть, напоминание о том, что только что случилось. Но под этой радостью, как чёрная вода под тонким льдом, поднималась вина — тяжёлая, удушающая, не отпускающая ни на секунду. Теперь сын был не просто оторван от жизни. Он был привязан к ней, не только страхом, не только необходимостью прятаться, но и телесно. Полностью. Без остатка. Как когда-то в чреве — целиком её, зависимый от её тепла, от её дыхания, от её тела. Только теперь эта зависимость стала другой: взрослой, греховной, необратимой. Она дала ему то, чего не должна была давать никому, тем более ему. И в то же время, отняла у него последнюю возможность уйти, забыть, начать заново где-то далеко от этого дома. Елена лежала на спине, глядя в тёмный потолок. Рядом, уткнувшись лицом в её плечо, тихо дышал Артём, уже уснувший, расслабленный, с рукой, всё ещё лежащей на её бедре, как будто боялся отпустить. Она не отодвигалась. Не могла. Только пальцы её сами собой гладили его волосы медленно, механически, как в детстве, когда он болел или плакал по ночам. «Что я наделала?»— подумала она без слёз, потому что слёз уже не осталось. Вина была не острой, как удар ножа. Она была медленной, всепроникающей, как сырость в стенах этого старого дома. Она знала: теперь каждый раз, когда он будет выбираться из погреба, когда будет ложиться рядом, когда будет смотреть на неё тем самым, голодным взглядом — это будет повторяться! Не потому что он захочет... А потому что оба уже, не смогут остановиться. Потому что он — её единственный мужчина в этом запертом мире. А она — его единственная женщина. Она повернула голову, коснулась губами его лба, осторожно, почти невесомо. «Прости меня, сынок», — прошептала она в
Неловкая ситуация в школе. Подружка Аленка