что вытащить их уже не представлялось возможным. Артём теперь видел в матери женщину. Не просто «маму», не заботливую фигуру в старом халате, а именно женщину: мягкую линию шеи, когда она наклонялась над столом, тяжёлую грудь, которая колыхалась под тонкой ночной рубашкой, округлости бёдер, когда она проходила мимо. Его взгляд изменился, стал медленным, изучающим, голодным. Он ловил себя на том, что смотрит на неё слишком долго: на то, как она поправляет волосы, как потягивается утром, как невзначай касается себя рукой по бедру, когда думает, что он не видит. Елена чувствовала этот взгляд на себе постоянно. Он скользил по её груди, задерживался на сосках, которые предательски проступали сквозь ткань, спускался ниже — на живот, на ляжки, на то место, где ночная рубашка слегка прилипала к телу от пота. Помимо гнетущего неудобства и жгучего стыда, этот взгляд вызывал у неё приступы собственного возбуждения — внезапные, острые, почти болезненные. Она ловила себя на том, что невольно сжимает бёдра, когда он смотрит, что дыхание учащается, а между ног становится горячо и влажно. Она ненавидела себя за это и в то же время с тайной, почти ужасной надеждой ждала следующего вечера...
И Артём пришёл. Прилёг рядом с ней на узкую кровать, обнял сзади, прижался всем телом. Зарыл лицо в её шею. Туда, где кожа была самой нежной, самой тёплой, пахла мылом и чем-то неуловимо-женским. Его дыхание обожгло кожу.
— Ты снова… за этим… — спросила она дрожащим голосом, почти шёпотом.
— Угу, — кротко подтвердил он, и рука его уже легла на её талию, медленно поползла вниз, к бедру.
— Ох… сыночек, нам же нельзя… — слабо сопротивлялась она, но голос предательски срывался, а тело уже отвечало: выгибалось навстречу, прижималось ближе.
Но руки её, сами собой тянулись назад. Пальцы зацепили резинку его трусов, стянули их вниз одним движением. Член вырвался наружу — горячий, твёрдый, уже мокрый на кончике. Она обхватила его ладонью, жадно, почти отчаянно, стала мять, гладить, перекатывать кожу, чувствуя, как он пульсирует в её руке, как наливается ещё сильнее под пальцами. Артём застонал тихо, прямо в её шею, зубами прикусил мочку уха, не больно, но достаточно, чтобы по её спине пробежала дрожь. Он развернул её к себе лицом, задрал рубашку до груди. Губы нашли торчащий сосок, сначала осторожно, языком, потом жаднее, втягивая его в рот, посасывая, покусывая. Елена выгнулась, запрокинула голову, вцепилась пальцами в его волосы.
— Артём… сынок… нельзя… — шептала она, но слова уже теряли смысл, растворялись в тяжёлом дыхании.
Его рука скользнула между её бёдер, раздвинула их. Пальцы нашли её, уже мокрую, горячую, раскрывшуюся. Он провёл по складкам, надавил на клитор... мама дёрнулась, всхлипнула, прижалась сильнее. Он ввёл один палец внутрь: медленно, чувствуя, как её стенки обхватывают его, как она течёт по его руке. Потом второй. Двигал ними неглубоко, но ритмично, большим пальцем массируя набухший бугорок. Елена уже не сопротивлялась. Она сама потянула его за плечи, устраивая между своих ног. Он встал на колени, член его качнулся перед ней — багровый, блестящий. Она обхватила его обеими руками, наклонилась и наконец взяла в рот. Сначала только головку, обвела языком, слизнула солоноватую каплю, потом глубже, чувствуя, как он упирается в нёбо, как пульсирует на языке. Артём застонал громче, вцепился в её волосы, но не давил, просто держался, дрожа. Она сосала жадно, с мокрым чмоканьем, то выпуская, то снова заглатывая, пока он не начал подрагивать бёдрами. В этом деле она была искусница. Тогда она отстранилась, легла на спину, раздвинула ноги шире.
Брат-слесарь