ее собственные соски предали ее и затвердели прямо на глазах у чужих людей. Она почувствовала его стыд — такой же яркий, такой же беззащитный.
Ее руки поднялись сами. Пальцы обхватили его шею, и Анна ощутила, как по ее запястьям прокатился его пульс — быстрый, панический, но уже не от страха, а от чего-то другого, запретного. Лев почувствовал, как ее ладони дрожат от унижения: «Я обнимаю собственного сына... голая... перед ними всеми... и мне это нравится». Эта мысль не была произнесена, но она ударила в него, как пощечина, и тут же вернулась к ней усиленной вдесять раз.
Его ладони легли ей на бедра. Пальцы вдавились в мягкую, горячую плоть, и он почувствовал ее стыд так ясно, будто это был его собственный: «Он трет мои бедра... мой мальчик... я теку от этого, я чувствую, как теку, и он это тоже чувствует». Внизу живота у Льва все сжалось от невыносимого, животного голода, и Анна тут же ощутила это сжатие внутри себя — как будто ее собственная матка отозвалась на его эрекцию.
Глаза в глаза. В ее зрачках он увидел себя: красного, потного, с расширенными, безумными глазами. В его зрачках она увидела себя: женщину за сорок, с тяжелой грудью, с мокрой щелью между ног, которая уже блестела под светом прожекторов. Оба поняли одновременно: сейчас будет поцелуй, и это будет конец всему, что осталось от «нормально».
Он наклонился. Она приподнялась на цыпочки, как шлюха, которую давно не целовали.
Первое касание губ было осторожным, почти целомудренным — и тут же взорвалось. Вкус. Соленый, чужой и до тошноты родной. Лев почувствовал, как ее язык скользнул к нему в рот, и в ту же секунду ощутил это с ее стороны: вкус собственного сына на языке, вкус его слюны, его стыда, его похоти. Она застонала — звук вырвался сам, без разрешения, — и этот стон отозвался у него в мошонке тяжелым, болезненным толчком.
Руки перестали церемониться. Его пальцы грубо вцепились в ее ягодицы, раздвинули их, будто проверяли, насколько глубоко можно зайти в унижение. Анна почувствовала, как ее анус сжался от стыда, и тут же ощутила его восторг от этого сжатия. Ее ладони скользнули вниз по его спине, вцепились в мальчишеские ягодицы, сжали — и она чуть не завыла от того, какие они твердые, какие молодые, как хочется прижать его к себе всем телом и забыть, что он ее сын.
Поцелуй стал грязным. Языки трахали друг друга, слюна текла по подбородкам. Она ощущала вкус его зубной пасты и вкус своего собственного позора. Он ощущал вкус ее помады и вкус того, что сейчас он войдет в нее — и она этого хочет не меньше.
Воздуха не хватило. Они оторвались на секунду, тяжело дыша одним ртом.
Импульс пришел одновременно — не из головы, а из сшитых препаратом нервов. Лев толкнул ее вниз. Анна упала спиной на холодную платформу, раздвинув бедра без малейшего сопротивления, и почувствовала, как ее щель раскрылась, как потекло по промежности, как все это видят десятки чужих глаз. Она хотела бы провалиться сквозь землю — и в то же время хотела, чтобы он вошел прямо сейчас, жестко, до боли, чтобы все увидели, какая она грязная мать.
Он навис над ней. Его член, твердый, горячий, уже мокрый на кончике, терся о ее живот, оставляя липкие следы. Она ощутила это и своим клитором, и его головкой одновременно — двойное, невыносимое удовольствие.
— Мам... — вырвалось у него жалко, почти по-детски.
— Лева... — ответила она тем же тоном, и оба поняли, что это последнее,
Без тебя