ними мгновенно справлялись Дахт и Тэр, которые, кажется, служили на корабле исключительно в роли помощников – по крайней мере в нашей с Дахартой работе никакого участия они не принимали. Впрочем, мне приходилось признать, что с навигацией Дахарта справляется лучше, чем любой корабль с которым я летал раньше – у нее будто существовала вторая сеть, позволяющая ей дублировать любые сигналы, выдавать ответы со скоростью, которой я не видел даже у компьютеров адмиралтейства, прикрепленных к общей сети, контролирующей информацию обо всех вышедших в большой космос кораблях флота.
В конце концов я сам обратился к Дахарте по нерабочему вопросу, в первую очередь потому, что чувствовал себя немного виноватым. Мне было стыдно, за неожиданную физиологическую реакцию, которую вызвала у меня синхронизация. Даже больше, мне было стыдно за то, что неожиданные физиологические реакции продолжались – при каждой синхронизации я будто на мгновение терял сознание и приходил в себя возбужденным, чувствующим давящий в паху скафандр, с горящими щеками и мокрой от внезапного пота правой ладонью. Вести корабль без синхронизаций было бы невозможно, а значит мне нужно было привыкать к возникшей ситуации. Следуя инструкции, я начал медитировать – я предположил, что моя реакция вызвана фантомными болями в потерянной руке и тем, как мой организм воспринимал синхронизацию, а все, что было связано с кибернетикой инструкция предлагала лечить медитацией. Организм реагировать на синхронизацию не перестал, но в результате медитации я стал лучше понимать собственные чувства по этому поводу – именно это и стало толчком в сторону улучшения отношений с кораблем.
– Дахарта, – сказал я как-то, выходя в рубку. – Скажите, а что за запах вы поддерживаете в жилом отсеке?
Сняв в первые сутки полета шлем, я обнаружил, что в каюте пахнет, будто бы, землей. Неожиданный, но приятный, домашний запах, хорошо сочетающийся с розовым мрамором, который, как оказалось, покрывал почти все свободные поверхности корабля. Поскольку никаких приборов в каюте не было, она вся была светлая, упруго-теплая, шершавая – от мрамора приятно пружинил скафандр, и было очевидно, что материал этот корабль вырастил специально для космонавтов, заходящих на борт.
На мой вопрос Дахарта ответила надписью на экране: «ШАФРАН».
– А почему? – спросил я.
– Вы хотите со мной просто поболтать? – спросила Дахарта голосом. Я даже удивился тому, как меня порадовал этот звук. Все-таки я устал от тишины – роботы не в счет, они явно меня слегка опасались и на любые вопросы отвечали односложно.
– Нам все-таки еще долго вместе лететь, – сказал я. – Странно будет, если разговаривать буду только я.
– Мне – нет, – ответила Дахарта. – Вы мне не мешаете.
– Дахарта, – сказал я. – Давайте серьезно. Нам же правда работать вместе. А мне комфортнее, когда я слышу ваш голос.
– Хорошо, – Дахарта тихо рассмеялась. Это был звук, удививший меня еще в прошлый раз – я, кажется, никогда не слышал, как смеются корабли, не видя при этом улыбающегося лица на экране.
– Вы давно во флоте? – спросил я, и представил, как она снисходительно шуршит проводами, указывая на то, что всю информацию об этом я еще неделю назад прочитал в миссии. Я не умею вести светские разговоры, и обычно полагаюсь на то, что корабли сами разговорчивы. Сам я бы не смог долго отвечать на вопросы о себе – рассказывать там особо было нечего.
– Дольше вас, – сказала Дахарта. – У вас в файлах написано, что вы провели четыре года у Раскола. Какой сектор?
Оказывается, у меня в биографии был момент, который ее интересовал. Я помнил, что
Случай с одногрупниками