уже зная ответ, но жажда услышать это от него была непреодолимой.
— Не знаю... — он замялся. — Меня... возбуждало то, что... ну, ты моя мама. Что я... родился... ну, в тебе. Что это... твоё тело... оно самое родное. И самое запретное.
Его слова, наивные и в то же время невероятно глубокие, стали последней каплей. Ей нужен был его член. Сейчас. Сию секунду.
Она моментально развернулась, нашла его взгляд и медленно, не отрывая глаз, опустилась на него до самого основания. Потом наклонилась, поймала его губы жадным, влажным поцелуем.
— Чувствуешь? — прошептала она ему, её голос дрожал от этого признания и от нового приступа дикого возбуждения. — Какая я мокрая? Моя пизденка... она всегда... всегда ждёт своего мальчика.
— Да, мам... — выдохнул он, его руки обхватили её ягодицы, помогая движению, пальцы впились в упругую плоть.
— И ты представлял... что будешь трахать меня?
— Да. Каждую ночь, — признался он, и в его глазах, смотревших на неё снизу вверх, не было лжи, только горячее, по-детски искреннее, ненасытное желание.
Эмили ускорила движения, её пизда с мокрым шлепком принимала его удары, клитор упирался в его лобок.
— И как... как ты это представлял? — её дыхание сбивалось, она жаждала ответа, нуждалась в нём. Эмили скакала на сыне всё яростнее, её влагалище, будто обладая собственной волей, ритмично и мощно сжимало его член при каждом движении вниз. Она не отводила взгляда, её зелёные глаза, горящие диким, неистовым возбуждением и ненасытной похотью, не отпускали его.
— Как, малыш? Расскажи. Как именно ты представлял, что трахаешь меня, свою маму?
В его сознании смешивались картинки прошлых фантазий с осязаемой, жаркой реальностью её тела.
— Я... я представлял, что ты приходишь ко мне в комнату... как всегда, чтобы поцеловать на ночь. В одной ночнушке. Тонкой, почти прозрачной и короткой. И садишься на край моей кровати. Ты целуешь меня в лоб, гладишь по голове, что-то говоришь. А я... я кладу руку тебе на бедро... Ты как будто не замечаешь, гладишь меня дальше, а я... я двигаю рукой всё выше... — его голос прервался, когда она сжала его член внутри себя. — И... и касаюсь твоей пизденки. Ты как будто... не замечаешь. Но... но раздвигаешь ножки. И я трогаю твои губки... они тёплые и влажные... и вставляю в тебя пальцы.
— А дальше... дальше...? — Её пальцы, сжимавшие его плечи, впились в кожу
— Я трахаю тебя пальцами... а ты... ты тихонько постанываешь. Потом ты ложишься рядом... я встаю на коленки между твоих ножек... задираю твою ночнушку. А ты... ты не сопротивляешься. Наоборот... ты помогаешь мне её снять. Тянешь через голову. И ты... ты вся голая. В моей комнате. И я... я просто ложусь на тебя сверху. И вхожу в тебя. Сразу.
— А я? Что я делаю, когда ты внутри? — её голос сорвался на хриплый крик, движения стали резкими, беспорядочными, и она яростно скакала на члене сына.
— Ты... ты обнимаешь меня. Крепко. Целуешь в губы. Гладишь по спине, по голове. И шепчешь... что любишь меня. Что я... твой самый лучший, самый родной мальчик. И что... ты хочешь меня.
— И ты... — её дыхание стало прерывистым, сдавленным, — ты кончал, представляя это? В своей кровати? Дрочил, думая о том, как входишь в свою мать?
Том кивнул, его лицо пылало от стыда и неконтролируемого возбуждения.
— Да... я... я брал свои трусы... или футболку... чтобы не запачкать простыню. А потом... боялся. Что ты зайдёшь утром и заметишь пятна... или почувствуешь запах. Боялся, но... но не мог
Первый опыт 2