и сохранивший остатки былой твёрдости. Она яростно дрочила его одной рукой, одновременно скользя мягкой головкой по своим набухшим, уже влажным от страха и адреналина половым губам. Член Тома отозвался на прикосновение её влажной, разгорячённой плоти мгновенным напряжением. Не дожидаясь полной эрекции, она направила его в себя.
Эмили положила его руки себе на грудь, прижала его пальцы к своим соскам и прошипела ему в лицо, в голосе её была и злость, и отчаяние: «Том, ну хватит лежать. Двигайся. Сейчас же».
Когда Виктор вернулся, они уже трахались с демонстративной, почти театральной страстью. Это была показная, жалкая и отчаянная попытка искупить вину. Эмили скакала на сыне с преувеличенным рвением, её тело изгибалось в изображаемых спазмах наслаждения, но в её глазах читалась только животная потребность угодить любой ценой. Том лежал под ней, его руки сжимали её грудь, пальцы грубо щипали и выкручивали соски, будто стремясь доказать, как безумно он хочет её, как одержим её телом. Его бёдра встречали её толчки мощными, глубокими ответными движениями. Они ебались, демонстрируя эту потребность, разыгрывая спектакль покорности и похоти, где каждое движение бёдер, каждый стон, каждый изгиб тела был немой, отчаянной мольбой: «Смотри! Мы будем делать всё, что прикажешь. Мы послушные. Мы больше не ошибёмся. Мы нужны тебе. Просто дай нам ещё один шанс».
Виктор бросил на матрас, рядом с их сплетёнными телами, чёрный витой паракордовый шнурок и небольшой холщовый мешочек, который упал металлическим звоном.
— В мешочке гайки, — сказал он, его голос вновь стал ровным, методичным, как у инструктора. — Нанизывайте на шнурок каждый раз, как поебётесь, — одну гайку. Можешь, кстати, как бусы носить, на шее, для красоты.
Он сделал паузу, наблюдая, как они продолжают своё отчаянное соитие. Их лица блестели от пота и непросохших слёз.
— И больше никакой самодеятельности. Никаких умных идей. Вы делаете только то, что вам приказано. Когда приказано. И так, как приказано. Ясно?
— Ясно, — выдохнула Эмили, не сбиваясь с ритма.
— Ясно, — глухо отозвался Том.
Виктор кивнул, вышел из камеры, захлопнул решётку и пододвинул поднос с ужином.
— Поешьте. Завтра вам понадобятся силы.
Он уже сделал шаг, чтобы уйти, но замер, обернувшись для последней, изощрённой детали.
— И, кстати, я тут вот подумал... Вы ебётесь по пятнадцать и больше раз в день. Твой сынок просыпается от того, что ты прыгаешь на его члене. Так пусть теперь и засыпает, уткнувшись лицом в ту же самую дырочку. Это будет... так символично — сынок возвращается в материнское лоно на ночь, засыпая и вдыхая аромат пизденки, из которой он когда-то вылез. По-моему, это так поэтично, так естественно и... просто очень, очень мило. И это навсегда.
Сказав это, Виктор развернулся и вышел. Шипение гидравлики, щелчок тяжёлой двери — и в бункере снова остались только они, звук их отчаянного соития да шум системы вентиляции.
Эмили наклонилась, обняла Тома и вдруг страстно, глубоко поцеловала его в губы. Её бёдра при этом не прекращали движение — она высоко поднималась, почти до полностью освобождая его член, и с силой, с мокрым шлепком опускалась обратно, принимая его в себя до самого основания.
— Мы выжили, — прошептала она между поцелуями. — Всё хорошо. Я тебя люблю. Мы вместе. Мы справились.
Том обнял её в ответ, прижался лицом к её шее. Его голос прозвучал сбивчиво, полный детского недоумения и обиды:
— Мам.... — Зачем? Зачем он так? Мы же... мы ничего плохого не сделали. Мы же так старались...
Она погладила его по голове, провела большим пальцем по его мокрой щеке, стирая следы слёз. Её бёдра при этом
Утор Эльбы