Именно в этот момент, когда Том, раздвинув её малые половые губы пальцами, нежно целовал её раскрытый, влажный вход, снаружи раздалось знакомое шипение гидравлики. Виктор вошёл с подносом, на котором стояли миски с ужином.
Он замер у решётки, наблюдая сцену: Эмили, лежащая в расслабленной позе, с блаженной улыбкой на губах, её рука ласково гладила сына по голове, который приник к ее дырочке и с наслаждением целовал источник своей жизни.
На лице Виктора играла едва уловимая улыбка удовлетворения, как у мастера, чьи творения не просто функционируют, но и обрели свою собственную, пусть чудовищную, гармонию. Он молча поставил поднос на пол и ждал, явно наслаждаясь этим извращенным единением матери и сына.
Виктор открыл решётку, вошёл и спросил тем же ровным, деловым тоном:
— Ну, как успехи?
Эмили подняла на него глаза, в которых ещё отражалась эйфория от только что пережитой близости, и, сияя почти детской гордостью, протянула ему верёвочку с шестнадцатью узелками.
— Шестнадцать раз, — сказала она, и в её голосе прозвучала надежда на одобрение.
Движения Виктора были мгновенными и беззвучными. Он выхватил висевший у пояса шокер, и прежде, чем Эмили успела моргнуть, синяя дуга с сухим треском впилась ей в живот. Её тело согнулось пополам, из горла вырвался хриплый, беззвучный выдох — дыхание ушло, оставив лишь жгучую, парализующую боль, которая свела все мышцы в тугой, невыносимый узел. В следующее мгновение Том получил удар под лопатку, сгибаясь и падая на бок с глухим, подавленным стоном. Виктор нанёс им ещё несколько коротких, жгучих ударов — Эмили в бок, Тому по спине и бедру. Каждый разряд вырывал из них сдавленный крик или хриплый выдох, тело сводило судорогой, а в глазах на мгновение темнело от боли.
Он стоял над ними, держа в руке роковую верёвочку. Его голос был холодным, как сталь.
— Объясни. Что это и откуда оно у тебя взялось.
Эмили, давясь нахлынувшей тошнотой и задыхаясь от спазмов в животе, попыталась встать на колени, но её тело не слушалось. Она рухнула на локоть, с трудом поднялась снова, сложив перед собой руки в жалком, молитвенном жесте. По её щекам, влажным от пота, бессильно катились слёзы.
— Прости... прости... — её голос был хриплым, разбитым, полным животного страха и самоуничижения. — Это я... только я... мы сбились со счёта... я испугалась, что не выполним... что ты... что ты... что нас накажут... и я... я оторвала полоски от тряпки... чтобы считать... чтобы не ошибиться... Прости... я больше так не сделаю... прости...
Виктор смотрел на них с холодным, безразличным презрением, но где-то в самой глубине, в уголках его глаз, таилось нечто иное — удовлетворение.
— Твоя задача здесь — ебаться с сыном, — сказал он, его голос был спокойным и ровным. — Делать то, для чего вы здесь. Надеюсь, понятно? Я терплю это твое... творчество в первый и последний раз. Ясно?
Эмили кивала, не в силах поднять глаз. Её слова вырывались прерывистыми, захлёбывающимися рыданиями.
— Я всё... всё поняла... — всхлипывала она. — Прости... прости нас... меня. Мы... я буду делать только то, что ты говоришь. Всё, что скажешь. Такого... такого больше не повторится. Никогда. Клянусь.
— Ладно, — отрезал Виктор, — Надеюсь, урок усвоен. Это последний раз.
Он повернулся и направился к стальному шкафу. Эмили же рванулась к Тому, всё ещё лежавшему на боку.
— Быстро! На спину! — её шёпот был сдавленным, но не терпящим возражений.
Том перекатился на спину. Эмили тут же навалилась на него сверху, нащупала его член — ослабевший от шока и боли, но ещё тёплый
Рекламных агентов просим не беспокоить