это имело свою жестокую, бесчеловечную, но безупречно выверенную логику. Каждый шаг был просчитан, каждое действие — часть плана.
И главный, невыносимый вопрос, на который у неё не было ответа — что ему от них нужно? Перед ними был не буйный сумасшедший, а расчётливый, педантичный человек, движимый целями, которые она не могла себе даже представить. Ответа не было, и эта неизвестность была самой страшной пыткой.
Эмили собралась с силами, выдохнула и, погладив Тома по голове, сказала с усилием, пытаясь вернуть своему голосу хоть каплю твёрдости:
— Солнышко. Нам надо поесть. Нам нужны силы. Силы для... всего.
Они молча потянулись к подносу. Завтрак, как всегда, был безупречным. Две миски с густой, сытной овсянки, сваренной на молоке, с кусочками банана, орехами и ложечкой мёда. Два ломтика цельнозернового хлеба с тонким слоем сливочного масла. Две кружки какао и большая тарелка с нарезанными яблоками, грушами и виноградом.
Они ели молча, механически, но даже в этом подавленном состоянии не могли не оценить, насколько вкусно было все приготовлено. Взгляд Тома постоянно возвращался к предметам, лежащим рядом с ними на матрасе — к силиконовым анальным пробкам и к тому громадному, неестественно реалистичному дилдо, чья форма и цвет до жути напоминали член Виктора.
Когда они закончили, Эмили собрала миски, сполоснула их под струёй холодной воды из-под крана, вытерла тряпкой и аккуратно поставила на поднос. Поднос она подвинула поближе к решётке, чтобы Виктору потом было удобнее забрать.
Затем она повернулась к сыну. Её лицо было серьёзным и собранным. Она опустилась на корточки рядом с ним, инстинктивно широко разведя ноги, как того требовало правило, и положила руку ему на колено.
— Малыш, нам надо потренироваться, — сказала она твёрдо, почти без интонации.
Том сидел, обхватив колени руками, поджав ноги, словно пытаясь стать меньше, сжаться в комок и исчезнуть. Его взгляд, полный немого ужаса, был прикован к дилдо, лежащему на матрасе рядом с пробками. Его лицо стало пепельно-бледным, губы заметно дрожали.
Несколько секунд стояла тишина, нарушаемая только ровным гулом вентиляции. Потом его голос сорвался с губ. Он был надломленным, хриплым от еле сдерживаемых эмоций, но в нём прозвучала неожиданная, отчаянная твёрдость — как у человека, решившегося на последний шаг, за которым уже ничего нет:
— Мам... я не могу. Прости. Но я не буду.
Эмили протянула руку, чтобы погладить его по голове, успокоить.
— Малыш, нам нельзя сдаваться...
Но Том резко схватил её руку и оттолкнул от себя.
— Мам, я знаю, что ты дальше скажешь. Что мы должны бороться, и нам нельзя сдаваться, как тем, кто были до нас, и чьи обгоревшие трупы кремировали вместо нас. — Его голос дрожал от горького отчаяния и сломленной, беспомощной ярости. — Но сдались не они, а мы. Он делает с нами всё, что хочет. Ебёт тебя. И меня. — Голос его сорвался на рыдающий шёпот. — Ты говоришь, что мы выживаем. Мне нахуй не нужна такая жизнь! Пусть лучше он убьёт меня, чем будет ебать в жопу, как пидора!
Эмили медленно отстранилась. По её лицу промелькнула гримаса горького разочарования и мучительного боли — боли от того, что ей сейчас придется сказать сыну. Когда она заговорила, её голос стал резким, как удар хлыста
— Послушай меня, Томас Росс. Ты до сих пор жил в сказке, вкусная еда, голая мама, которой запрещено сдвигать ноги и которую ты можешь трогать, когда и как захочешь, можешь ебать столько сколько хочешь. Но реальность она другая. Думаешь, у тебя есть выбор? Между жизнью, как ты сказал, пидора и красивой смертью?
Кто тут охотник? Кто-добыча?