волны. Они накладывались друг на друга, усиливались. Каждый толчок заставлял мышцы его ануса сильнее сжиматься вокруг пробки, каждая вибрация отдавалась в головке члена, каждое сокращение её влагалища вытягивало из него новые спазмы удовольствия.
Оргазм накрыл его внезапно — как удар, как обвал, как падение в бездну. Его тело напряглось до дрожи, член дёрнулся внутри мамы и начал извергать горячие, струи спермы, которые попадали прямо на шейку матки. Он кончал долго, судорожно, с каждым спазмом выдыхая в её шею хриплое, бессвязное «ма-ам...». А вибратор всё гудел и гудел в его анусе, продлевая агонию наслаждения, выжимая из него остатки сил.
Наконец он обмяк и упал на неё — тяжёлый, мокрый, обессиленный. Его дыхание было частым и рваным, тело всё ещё вздрагивало в остаточных судорогах. Эмили протянула руку, нащупала кнопку и выключила вибратор. Тишина, наступившая после, была почти осязаемой — мягкой, тёплой, укрывающей их двоих.
Она обняла сына, прижала его мокрую голову к своей груди, пальцами перебирая слипшиеся от пота чёрные волосы. И в этом простом, материнском жесте — таком знакомом с тех времён, когда он был совсем маленьким и засыпал у неё на руках — вдруг растворилось всё: стыд, страх, боль, усталость. Осталось только это чувство — огромной, всепоглощающей любви. Она держала его в своих руках, его тело, вышедшее из её тела, и сейчас снова вернувшееся в него, и ей казалось, что между ними больше нет ни границы, ни разделения. Он был частью её, как в самом начале, как тогда, когда она впервые почувствовала его толчок внутри своего живота. Только теперь это чувство стало глубже — темнее, но от этого не менее истинным.
И в этой тишине, в этой тягучей, послеоргазменной неге она почувствовала, как член Тома внутри неё начинает постепенно терять твёрдость, становится мягче, скользит к выходу из её сжимающейся плоти. Ей вдруг стало холодно, пусто, невыносимо одиноко — как будто он уходил от неё, оставлял, возвращался в тот мир, где они были разделены. Она не хотела этого. Не могла позволить.
Её бёдра дрогнули, непроизвольно, инстинктивно, и она слегка подалась вперёд, навстречу ему, снова обхватывая его поясницу ногами, прижимая ближе, удерживая внутри себя. Маленькое, почти незаметное движение — и её внутренние мышцы сжались вокруг его члена, лаская, массируя, не желая отпускать.
И он отозвался. Сначала едва заметно — лёгкое набухание, робкая пульсация глубоко внутри неё. Затем увереннее: кровь приливала к его члену, наполняя его теплом, тяжестью, жизнью.
— Мой мальчик... — мой сыночек... — прошептала она, прижимая его голову к своей груди, чувствуя, как слёзы подступают к глазам. — Ты всегда будешь во мне... всегда...
Так прошел весь день. Они трахались снова и снова, войдя в изнурительный, сладкий ритм, из которого не хотелось выныривать. Том входил в маму, сначала медленно, потом жадно, исступленно, каждый раз находя её пизду влажной и готовой. Эмили включала пробочку у него в анусе, и вибрация вновь встряхивала его тело, погружая их обоих в водоворот наслаждения, из которого не было выхода — только глубже, только дальше, только на самое дно. Потом Том вылизывал мамину киску, его язык, уставший, но послушный, скользил по её складкам, собирая смазку и сперму, а Эмили тянулась к паракордовому шнурку и нанизывала на него ещё одну металлическую гайку. Звон металла о металл — и ещё один акт приближал их к намеченной цели.
После очередного соития они вновь легли в позу 69. Том, не дожидаясь команды, с неослабевающим энтузиазмом приник к её промежности и начал вылизывать — жадно, глубоко, словно пытаясь добраться до
Однажды была любовь