зашипела в ответ Элиза. Суп давно перестал быть горячим, но она всё равно прижимала миску к груди, будто металл мог спасти её. — Его видела только Фира. Говорит, моего возраста. И почему 'круто'? Что ты видишь в этом хорошего?
— Ну как же! — Эми приглушенно ахнула. — Это же почти настоящий хозяин. Даже Марию еще не купили.
Она резко наклонилась ближе, и Элиза почувствовала, как горячее дыхание обожгло её ухо: — А если он даст тебе рекомендацию, то тебя и в школу жён возьмут вообще без конкурса!
— Вот именно, что 'почти', — недовольно пробурчала Элиза. — Это всё равно что прислуживать друзьям отца, только без его надзора. 'Школа жён', как же.
Она резко бросила ложку, и металлический звон заставил Эми вздрогнуть. — А ты знаешь, куда еще меня возьмут без конкурса, если он мне, например, решит сломать целку?
Эми знала. Она поняла, почему так волнуется подруга. Порченная девушка — это уже не товар, а брак. Её ждал или государственный бордель, один из тех, где не жили больше нескольких лет, или работный дом — женский барак, где изматывающий труд на фабрике сменялся лишь очередной порцией каши из прогорклой муки. И ещё неизвестно, что было хуже: ужасный конец или ужас без конца. Слухи об этих местах ходили самые мерзкие.
— Слушай, ну он же не может без разрешения, — Эми схватила Элизу за запястье. — Ты же знаешь правила. Даже когда он тебя... — её голос дрогнул, — использует, он не рискнёт испортить тебя. Это же оскорбление твоего отца. Они поссорятся.
Элиза не успокоилась.
— Ну да. Как поссорятся, так и помирятся, — прошептала она, глядя на свою тарелку с остывшей похлебкой. — А я что буду делать? Ты же знаешь, сколько в среднем живёт девушка в борделе.
Эми сжала её пальцы, пытаясь передать хоть каплю уверенности, но в этот момент тень скользнула по краю стола. Пенни, высокая, чуть полноватая брюнетка, замедлила шаг, её глаза сузились при виде их сплетённых рук.
— Поцелуетесь еще, лесбы.
Эми застыла на секунду, но она сразу поняла, что выбора не было. Она схватила миску недоеденного супа, плеснула в лицо Пенни и вцепилась в её волосы.
Стены классной комнаты были выкрашены в унылый, грязно-зеленый цвет, который, как говорили учителя, успокаивает нервы и способствует концентрации. Для Элизы это цвет предательства. Она сидела за деревянной партой, поверхность которой была испещрена инициалами и царапинами от ногтей девочек, которые сидели здесь до нее. Каждая царапина — это крик, который никто не услышал. Сегодня был урок «Супружеских обязанностей», самый важный и самый страшный предмет в расписании.
Учительница, госпожа Аларика, была женщиной средних лет с лицом, похожим на выцветшую ткань — гладким, без единой морщинки, потому что на ее лице не застывало ни одного эмоционального движения. Она была идеальным продуктом системы, и за это ее ненавидели и боялись.
— Итак, — начала госпожа Аларика своим бесцветным голосом, который, казалось, мог бы заглушить даже крик, — мы переходим к теме девятой: «Непрерывность служения во время телесных коррекций». Кто может назвать основную цель правильной реакции?
Элиза держала спину прямо, как струна, и смотрела в свою парту. Она знала ответ. Все знали ответ.
Рука Марии, тонкая и костлявая, метнулась вверх, как выстрел. Мария была лучшей ученицей в классе. Ее глаза всегда горели фанатичным огнем, она отвечала на все вопросы, и ее спина была самой прямой. Она хотела попасть в «Академию жен» больше всего на свете, и все это знали.
— Госпожа, — выпалила Мария, не дожидаясь, пока ее спросят, — основная
Cекс в ЗаМкЕ