вокруг них перестает быть двухмерным. Мир снова обретал глубину, но эта глубина была болезненной, словно кости срастались заново без наркоза.
— Ты не уйдешь, Доктор! — Архитектор Скорби рванулся к ним, его балахон развевался, как крылья гигантской летучей мыши. — Ты — часть чертежа! МОЕГО ЧЕРТЕЖА!!! Если ты уйдешь, сектор обрушится!
— Пусть рушится! — выкрикнул Алексей, подхватывая Марину на руки.
Они рванулись за алтарную преграду. В этот момент за их спинами раздался страшный треск. Двери храма разлетелись в щепки. Тысячи существ-насекомых с лицами Даши и Лены хлынули внутрь, затапливая собор живой, копошащейся массой. Иосиф исчез под этой волной, успев лишь вскинуть руку в последнем благословении.
За престолом действительно обнаружился узкий проем, ведущий в каменный мешок подземелья, о котором не знал ни один план БТИ судя по всему.
— Прыгай! — скомандовал Алексей.
Они рухнули вниз, в темноту, за секунду до того, как костлявая рука Архитектора коснулась края прохода. Но падение было недолгим. Они приземлились на груду старых тряпок и сухих костей в тесном склепе.
Здесь было тихо. Пугающе тихо. Адское пламя и крики существ остались наверху, приглушенные метрами древней кладки, испещренных какими то письменами.
— Мы... мы живы? — Марина тяжело дышала, прижимая ладонь к груди. Ожог больше не светился, он стал просто болезненной раной.
Алексей достал из кармана огарок черной свечи. Он не горел, но в темноте склепа источал слабое фиолетовое сияние. В этом свете он увидел, что они здесь не одни.
В углу склепа, на груде обрывков тех самых тетрадей Алексея, сидел старик. Тот самый «двойник» с кладбища. Но теперь он не выглядел угрожающим. Он был изможденным, почти прозрачным. В руках он держал обычный медицинский скальпель.
— Ты опоздал, Алексей, — прошептал старик, и она опоздала…
— Да пошел ка ты куда подальше, ответил Алексей, я за эти сутки пережил больше чем за всю свою жизнь, так что катись ка ты нахрен, пень старый…
Старик в углу издал сухой, захлебывающийся смешок, похожий на шелест рассыпающейся бумаги. Его прозрачные пальцы тряслись…, но Алексей даже не обернулся. Громкие, злые слова, брошенные в лицо своему отражению, подействовали лучше любого заклинания. Страх, который парализовал его все эти тридцать три года, вдруг выгорел, оставив после себя лишь тяжелую, осязаемую решимость.
— Отче наш… — Алексей чеканил слова молитвы, и каждый слог падал в тишину склепа как тяжелая медная монета.
Он чувствовал пальцы Марины — тонкие, дрожащие, но живые. В этом прикосновении было больше истины, чем во всей «истинной геометрии» Архитектора.
— Сюда! Леша, посмотри! — Марина потянула его вглубь подземелья.
За грудой истлевших церковных архивов обнаружился низкий, вырубленный прямо в известняке лаз. Это не была часть чертежа Молоха; это был старый ход киевских пещер, забытый, заброшенный, не затронутый прямыми углами и стерильной чистотой ада. Там, в глубине коридора, мерцал свет. Тусклый, желтоватый, он не пугал — он пах топленым воском и живым теплом.
Они почти ползли, пригибая головы. Молитва Алексея теперь звучала в унисон с капающей со сводов водой. С каждым шагом гул бездны и скрежет существ-насекомых наверху становились тише, словно они уходили под толщу самой реальности, туда, где Архитектор Скорби не имел власти.
Свет становился ярче. Они вышли в небольшую подземную келью. Здесь не было ни шестерен из тел, ни пламени под балахоном. Только низкие своды, потемневшие от времени иконы и десятки горящих лампад, расставленных на каменных выступах.
В центре кельи стоял простой деревянный стол. На нем лежала не тетрадь Алексея, а старое, потрепанное Евангелие и обычная буханка хлеба.
— Это не морок, — прошептала Марина, касаясь ладонью теплой стены. Её ожог
Возвращение со службы.