просто химия, Стас, — старик встал рядом, и его серая ряса слилась с тенями храма. — В тебе течет сила тех, кто не продался под пытками. Именно поэтому, Собирательница Душ, выбрала тебя. Ты для неё — не просто еда. Ты — вызов. Если она заставит тебя подписать контракт добровольно, если она выжмет из тебя согласие через плотские утехи или страх — она получит доступ к силе твоего рода. Она сотрет всё, что твоипредки защищали и берегли под полом.
Станислав посмотрел на свои руки. В полумраке храма они казались полупрозрачными.
— Я...Стас запнулся, бред какой то, я подумал, что это все глупости, хочет баба потрахаться и все, - выдавил он.Да и я собственно, наверное, хотел того же, видимо...
— Она врала, — Серый Святой горько усмехнулся. — Если решишся подписать договор...Ты будешь жить вечно. Как этот террикон. Тлеть изнутри, не имея возможности догореть. Ты станешь частью Черной Черты. Ты будешь смотреть, как твоя дочь растет и умирает, и тебе будет всё равно. Ты будешь трахать Марину тысячи лет, и каждый раз это будет как трение двух кусков пластика. Ты хочешь такой «стали»?
Старик достал из кармана оловянный крестик на простой веревке.
— Я не врач, Станислав. Я инженер - строитель. Я знаю, что если фундамент гнилой, дом рухнет, сколько бы ты его ни красил. Твой фундамент сейчас — это страх понятия не имею чего... Но этот крест... он сделан из другого материала.
Он вложил металл в руку Станислава.
— Это камертон. Когда ты будешь в её кабинете, когда она предложит тебе перо — просто сожми его. Тебе станет больно. Так больно, как не было никогда. И эта боль — твой единственный шанс. Пока ты чувствуешь её — ты принадлежишь себе. Как только она исчезнет — ты станешь её вещью.
— Все, сказал он закашлявшись...Уходи, — сказал Серый Святой. - И помни: Собирательница твоя не боится молитв. Она боится только того, кто готов умереть человеком.
Станислав вышел из храма. Дождь смывал серую пыль с лобового стекла машины. Он завел мотор и посмотрел на крестик, висящий на зеркале. Тот не двигался, несмотря на вибрацию двигателя.
Он нажал на газ. Впереди была битва, в которой у него не было оружия — только способность чувствовать боль.
Дорога назад казалась бесконечной лентой, разматывающейся из чрева самой преисподней. Станислав гнал служебный «Прадик» сквозь стену дождя, который теперь напоминал не воду, а жидкую ртуть, стекающую по лобовому стеклу. Ветви чертополоха на торпеде высохшие и скрюченные, стали похожими на лапу огромного мертвого насекомого.
Он не чувствовал усталости. Внутри него, там, где раньше гнездилась липкая депрессия, теперь была странная, гулкая пустота - как в заброшенном цеху, где эхо шагов звучит громче, чем сами шаги. Его легкие, пораженные невидимым недугом, больше не свистели при вдохе. Напротив, дыхание стало пугающе редким и глубоким, словно он впитывал не кислород, а сам мрак этой «серой зоны».
На зеркале заднего вида висел оловянный крестик. Он был единственным неподвижным объектом в этом вибрирующем мире. Пока машину подбрасывало на выбоинах разбитого асфальта, пока Стаса вжимало в кресло на крутых поворотах, крестик висел ровно, отвесно, словно игнорируя законы гравитации. Он не раскачивался. Он словно пронзал реальность насквозь, указывая в ту точку пространства, которая не принадлежит ни земле, ни небу.
Киев встретил его удушающим безмолвием. Огни города казались Стасу тусклыми, фальшивыми, будто кто-то натянул пыльную декорацию поверх истинного лица столицы. Люди, снующие по тротуарам, выглядели теперь как плохо прорисованные эскизы — без глубины, без теней, просто картонные
Кандаулезизм. Начало.