торчит изо рта, слёзы текут по щекам. Эмма взяла носок двумя пальцами, поморщилась:
— Фу, мокрый. Ты его обслюнявила. Грязная Мышка.
Оливия попробовала чай — поморщилась:
— Слишком горячий! Подуй. Дуй сильнее!
Я наклонилась над чашкой — пар обжёг губы. Дунула — осторожно, медленно. Они засмеялись:
— Нет, теперь слишком холодный! Подогрей заново. Дуй прямо в чашку, как собака.
Я дула снова — губы горели, лицо краснело, дыхание сбивалось. Слёзы от жара и унижения щипали глаза. Они перебрасывались шутками:
— Смотри, она краснеет, как помидор. Дуй ещё! Слюни текут — вытрись фартуком.
Они как кошки с мышью. Избалованные, злые. Каждый приказ — как удар по достоинству. Я не могу остановиться, только повиноваться. Это ломает меня глубже, чем любая боль.
Вечером они позвали Маргариту в зал — общий холл с длинным столом и высокой люстрой.
Оливия указала на ковёр:
— Она разлила мой чай. Вот пятно.
Ковёр был чистый. Но Маргарита кивнула.
— Порка. Десять ударов розгами. Здесь, в зале, перед хозяйками.
Маргарита поставила низкий деревянный стол в центр. Приказ:
— На стол. На четвереньки. Платье задрать до пояса. Попу оголить.
Я послушалась — дрожа, слёзы уже текли. Встала на четвереньки на столе — колени скользили по дереву, локти упирались. Задрала платье — ткань собралась на пояснице, холодный воздух коснулся обнажённой кожи. Попа голая, уязвимая. Я чувствовала их взгляды — жгучие, злые.
— Смотри в глаза Оливии, — приказала она. — Той, кто обвинила.
Я повернула голову. Оливия сидела ближе — глаза блестели. На лице — возбуждение. Зрачки расширены, щёки горели, губы приоткрыты. Дыхание учащённое, тяжёлое.
Маргарита подняла розги.
Первый удар — свист, жгучая полоса поперёк ягодиц. Боль вспыхнула огнём. Я вскрикнула.
— Считай, — сказала Маргарита.
— Один... — прошептала я.
Второй — ниже, пересекает первый. Я взвыла — громко, протяжно. Слёзы брызнули, потекли градом по щекам, капали на стол.
Третий. Четвёртый. Боль нарастала — каждая полоса горела отдельно, кожа пылала. Я рыдала — от боли, обиды, несправедливости. Всхлипы переходили в вой — низкий, животный. Слюна текла изо рта против воли, капала на подбородок, на грудь под платьем.
Оливия смотрела в глаза. Её дыхание стало чаще — почти стонущим. Рука скользнула под юбку — медленно, потом быстрее. Пальцы двигались ритмично, быстро. Она дышала открытым ртом, щёки горели, глаза не отрывались от моих. Возбуждение на лице — чистое, злое, торжествующее.
Пятый. Шестой. Я уже не считала — только выла, тело дёргалось, слёзы лились ручьём. К десятому удару горло охрипло, кожа пылала огнём. Я рыдала — громко, надрывно, от всей этой несправедливости, от унижения, от боли.
Маргарита опустила розги.
— Благодари.
— Спасибо... — прошептала я сквозь всхлипы.
Оливия встала. Подошла ближе. Вытащила мокрую руку из-под юбки, поднесла к моему лицу — пальцы блестели, пахли её возбуждением.
— Поцелуй, — приказала она тихо, голос дрожит.
Я подняла голову — слёзы мешают видеть. Коснулась губами её пальцев — мокрых, горячих, солёных. Поцеловала — послушно, униженно.
Она улыбнулась — победно.
— Хорошая Мышка.
Они ушли — смеясь, перешёптываясь. Маргарита помогла мне слезть со стола. Ноги не держали — я осела на пол, рыдая. Попа горела, слёзы и слюна на лице.
Ночь. Я в своей комнате — на жёсткой кровати, без подушки. Тело горит от порки, слёзы пропитывают тонкую простыню. За дверью — шаги дочерей. Шёпот:
— Завтра поиграем по-настоящему. Папа разрешит.
Я свернулась клубком, обхватила колени руками. Страх сжимал грудь.
Что они придумают завтра?
И сколько ещё этих двух недель?
Утро ворвалось в мою комнату, как удар — стук в дверь, резкий, вибрирующий в костях, эхом отдавшийся в ноющей попе от вчерашней порки. Каждая полоса
Должностные обязанности