ведре. Щётка лежала рядом, щетина в грязи. Я чистила медленно, методично — каждый мазок отзывался болью в плечах, слёзы капали в золу, смешиваясь с сажей в чёрные капли. Пол горел под коленями, платье прилипло к бёдрам от пота.
Он стоял в дверях. Виктор. Я не поднимала глаз, но чувствовала его присутствие всем телом — запах одеколона, дорогой сигары, лёгкий металлический привкус, как от старых монет. Слышала дыхание — ровное, глубокое, спокойное. Он не шевелился, не говорил ни слова. Просто смотрел. Как на мебель, которую проверяют перед тем, как поставить на место.
Маргарита вошла через минуту. Подошла молча, провела пальцем по мраморной полке камина. Посмотрела на подушечку — чисто. Кивнула — коротко, без эмоций. Ничего не сказала. Просто развернулась и ушла.
Я закончила. Встала бесшумно, как учили. Ноги ныли от долгого стояния на коленях, каждый шаг отдавался болью в чашечках. Платье испачкалось сажей на коленях и фартуке. Я вернулась в комнату прислуги, села на край кровати. Матрас тонкий, пружины впивались в бёдра. Руки дрожали.
Он смотрел. Не сказал ничего. Как будто я — часть интерьера. Я — Мышка.
Вечер пришёл быстро. За окном — темнота, дождь стучал по крыше. Дверь открылась — Маргарита.
— В холл. На колени. Прибыли дочери хозяина.
Сердце заколотилось — резко, болезненно. Я встала, поправила фартук — руки всё ещё дрожали. Пошла за ней — платье шуршало по ногам, но я старалась ступать тише.
Холл освещён тускло — люстра горела только наполовину. У входа — шум: дверь хлопнула, голоса молодые, звонкие, с английским акцентом, смешанным с русским. Две девушки — близняшки. Высокие, стройные, светлые длинные волосы, модные пальто. Запах дорогой кожи, фруктового парфюма — сладкий, приторный. Они снимали обувь, разбрасывали сумки и шарфы на пол.
Маргарита кивнула мне — на колени.
Я опустилась. Платье собралось складками, колени упёрлись в холодный мрамор.
— Это Эмма и Оливия, дочери хозяина, — сказала Маргарита ровным голосом. — Учатся на первом курсе в Оксфорде. Приехали на каникулы. Ты — их служанка. Повинуйся мгновенно.
Они посмотрели сверху вниз — глаза холодные, злые, губы кривились в усмешке.
Эмма первой заговорила:
— Мышка, неси наши сумки в комнаты.
Оливия добавила:
— И приготовь чай. Горячий, с лимоном.
Я встала, взяла сумки — тяжёлые, пахли аэропортом: кожа, духи, мокрый асфальт. Понесла наверх — руки дрожали, плечи ныли. Комнаты дочерей — роскошные: балдахины над кроватями, запах свежих роз и лилий, шёлковые простыни, дорогая косметика на туалетном столике. Они вошли следом, начали разбрасывать вещи — блузки, юбки, нижнее бельё, шарфы, туфли летели на пол, на кровать, на стулья.
— Подбирай, — приказала Эмма. — На колени. По одной вещи. Медленно.
Я опустилась на колени, поползла — платье цеплялось за ковёр. Подобрала блузку — шёлк мягкий, пахнет их телом и парфюмом. Сложила, положила на стул.
— Нет, не так! — Оливия топнула ногой. — Сначала носки. Вон тот, белый, на полу. Ползи за ним.
Я поползла к носку — белый, с маленьким логотипом, лежал у ножки кровати. Запах их пота — лёгкий, солоноватый — ударил в нос.
— Во рту, — сказала Оливия тихо, с улыбкой. — Не руками. Принеси.
Я наклонилась, взяла носок губами — ткань тёплая, чуть влажная от пота, солоноватый вкус. Слюна сразу потекла — против воли. Ползла обратно — медленно, унизительно. Дочери хозяина засмеялись — звонко, зло.
— Смотри, как слюни текут! — Оливия хлопнула в ладоши. — Настоящая собачка!
Раскрытие в раздевалке