на коже пульсировала жаром, как раскалённая проволока, натянутая под платьем. Я вздрогнула на жёсткой кровати, матрас тонкий, пружины впились в ягодицы всю ночь, оставляя синяки, которые жгли при каждом движении. Слёзы высохли на щеках, оставив солёные корки, которые щипали кожу, когда я моргнула.
Дверь распахнулась. Эмма стояла на пороге — в короткой шёлковой пижаме, розовой, облегающей её формы, ткань липла к коже от ночного пота, волосы растрёпаны, глаза злые, сонные, с тенью вчерашнего триумфа. Запах от неё ударил в нос — сладкий, приторный, смешанный с мускусным ароматом её тела после сна, кремом для кожи с нотками ванили и лёгким потом.
— Вставай, Мышка, — прошипела она, голос низкий, вибрирующий, как предупреждение. — Сегодня ты наша полностью. Спать будешь у нас в комнате. У ног кровати. На коврике. Без подушки. И дежурить ночью. Если кто проснётся — сразу. Вода. Одеяло. Массаж ног. Всё. Медленно, тщательно, чтобы мы чувствовали каждое прикосновение.
Оливия выглянула из-за её плеча, губы искривились в усмешке, глаза блестели от предвкушения, дыхание уже чуть учащённое.
— И не вздумай шевелиться без приказа, — добавила она, голос мягкий, но с острым краем, как нож под шёлком. — Или порка будет такой, что вчерашняя покажется лаской. Мы хотим видеть, как ты ломаешься.
Они повели меня в свою комнату — коридор холодный, пол ледяной под босыми ступнями, каждый шаг отдавался болью в коленях от вчерашнего ползанья. Комната — огромная, душная от их присутствия: балдахины над кроватями, пропитанные запахом роз и лилий из вазы, смешанным с их телами — мускус, пот, крем. Коврик у ног одной кровати — тонкий, шерстяной, пыльный, холодный на ощупь, с запахом старой шерсти и пыли.
— Ложись, — приказала Эмма, толкнув меня ногой в плечо — ступня теплая, гладкая, с лёгким потом, каблук тапочки впился в мышцу. — На бок. Лицом к нам. Чтобы мы видели твои глаза — слёзы, страх, всё. Дыхание твоё — тихое, как у мышки. Если услышим — наказание.
Я опустилась на коврик — шерсть колола кожу через платье, холод полз по бёдрам, попа горела от трения. Они легли в кровати, не глядя — тела шуршали под шёлком, вздохи удовольствия, когда они вытягивались. Свет погас — темнота накрыла, густая, как бархат, только их дыхание — ровное, спокойное, с лёгким стоном, когда они устраивались. Моё — прерывистое, судорожное, каждый вдох отзывался болью в попе, слёзы жгли глаза.
Я теперь их собака. Сплю у ног. Жду, когда меня позовут, как вещь. Тело предаёт — дрожит не только от страха, но и от чего-то другого, грязного, что я ненавижу в себе, тепло между ног, влага, от их голосов, от их запаха.
Ночь тянулась, как пытка. Каждый шорох — их переворачивание, вздох — заставлял тело напрягаться, колени ныть. Оливия проснулась первой — села в кровати, волосы упали на плечи, как светлый водопад, глаза блестели в полумраке от луны за окном, дыхание уже тяжёлое.
— Вода, — прошептала она, голос хриплый от сна, но с командой, от которой мурашки по спине. — Быстро, сука. И не шуми.
Я встала на четвереньки — платье задралось, холодный воздух скользнул по обнажённым бёдрам, попа горела от движения. Поползла к столику — ковёр колол колени, как иглы, холодный воздух обдувал влагу между ног, предательскую, вынужденную. Графин — стекло холодное, тяжёлое, вода плескалась, когда я наливала в стакан — руки дрожали, капли упали на ковёр, мокрые, холодные. Подползла к кровати — на коленях, протянула стакан вверх, как жертву, руки дрожали, вода колыхалась.
Отдать жену другому (ч.1 Начало)