части долга. Ты сможешь приезжать раз в неделю на час — увидишь её, поговоришь. Всё по-человечески". Я... я ничего не понял сначала. Думал, шутка. Но он серьёзный. "Иначе — привет от коллекторов. Или хуже".
Он меня отдал. Просто так. Без борьбы.
Сердце сжалось, боль прострелила в грудь. Я видела, как он дрожит — весь, от плеч до колен. Запах его страха заполнил комнату, смешался с моим собственным — солёным, как слёзы.
— Ты согласился? — спросила я тихо, голос дрожал.
Он поднял голову, глаза мокрые, полные вины и ужаса.
— Да. Согласился. Потому что лучше так, чем нас обоих закопают где-нибудь в лесу. Я займу деньги, продам квартиру, машину, всё что угодно — вытащу тебя через пару месяцев. Это временно, Алис! Заодно поправим бюджет — там пансион, еда, всё бесплатно. Пожалуйста... спаси нас.
Он прижался лбом к моей руке, губы коснулись кожи — холодные, сухие. Я почувствовала его дыхание — прерывистое, горячее.
Если откажусь — его убьют. Или меня. Или нас обоих. Я не могу смотреть, как он умирает. Не могу.
Стыд жёг внутри — как раскалённый уголь. Но страх за него был сильнее.
— Хорошо, — прошептала я. — Я поеду. Но только недолго. Обещай, что вытащишь меня.
Он всхлипнул, обнял мои ноги, прижался щекой к колену.
— Обещаю. Клянусь. Я люблю тебя, Алис. Спасибо... спасибо.
Его слёзы капали на простыню, впитывались, оставляя холодные пятна. Я сидела неподвижно, чувствуя, как мир сжимается вокруг — стены комнаты давили, воздух стал густым, как сироп.
Что я наделала?
Утро следующего дня было серым, дождливым — небо низкое, тучи висят, как свинцовая завеса. Дождь стучал по крыше машины — мелкий, настойчивый, оставляя разводы на стеклах. Алёша вёл наш старый Passat молча, пальцы белели на руле, костяшки напряжены. От него пахло кофе и нервным потом — свежим, острым. Я сидела рядом, в том же чёрном платье из бара — ткань помятая, пропитанная воспоминаниями, без трусиков, как будто это уже часть наказания. Между ног всё ещё ныло от вчерашнего, кожа чувствительная, как после ожога.
Дорога тянулась — асфальт мокрый, шины шуршали, выплёскивая воду из луж. Алёша не смотрел на меня, только иногда бросал взгляды в зеркало заднего вида, как будто ждал погони. Воздух в салоне тяжелел от невысказанных слов.
— Ещё не поздно, — сказал он вдруг, голос хриплый. — Мы можем развернуться.
Но в глазах — ложь. Он знал, что поздно.
— Нет, — ответила я тихо. — Едем.
Особняк появился внезапно — за поворотом, за коваными воротами, увитыми плющом. Высокий, викторианский, с башенками и узкими окнами в свинцовых переплётах. Стены из тёмного камня, крыша шиферная, дождь стекает по ней ручьями. Вокруг — парк: мокрые деревья, запах сырой земли и хвои. Охрана у ворот — двое в чёрных плащах, лица непроницаемые. Алёша опустил стекло, показал какой-то пропуск — бумажку, которую ему дали вчера. Ворота открылись с металлическим скрипом, пропустили нас внутрь.
Он припарковался у входа — широкая лестница, колонны, дубовая дверь с резным орнаментом. Двигатель заглох, тишина — только дождь по крыше.
— Пойдём, — сказал он, голос дрожит.
Он вышел, обошёл машину, открыл мою дверь. Взял за руку — ладонь холодная, потная, пальцы сжимают слишком сильно. Мы поднялись по ступеням — мокрые, скользкие, вода капала с зонта, который он держал над нами.
Дверь открылась сама — или кто-то внутри нажал кнопку. Холл — огромный, с высоким потолком, хрустальной люстрой, висящей как дамоклов меч. Запах старого дерева, политуры, лаванды от сухих цветов в вазе. Пол мраморный, холодный, ковры тёмно-бордовые, глушат шаги.
Кайф.