Мир сузился до этого момента — до горячей струи в горле, до слёз, которые жгли глаза, до боли в кольцах, которые тянули кожу при каждом судорожном глотке. Я была уже не Алисой. Я была вещью, в которую лили, вещью, которую заставляли глотать, вещью, которую все видели — и никто не спасал.
Дочери засмеялись — звонко, злорадно.
Эмма вскочила первой. Подошла ближе, раздвинула ноги — полотенце упало на пол с мокрым шлепком.
— Моя очередь.
Струя ударила — горячая, сильная, с лёгким запахом её тела и пива. Я ловлю ртом — рефлекторно, давясь, кашляя, слёзы смешиваются с мочой, заливают лицо. Оливия следом — начинает мочиться, потом резко прекращает, смеётся, когда я тянусь за струёй, открываю рот шире, как будто умоляю.
— Лови, шлюха! Быстрее!
Они играют — включают, выключают, бьют струёй в глаза, в нос, в волосы. Влага льётся по лицу, по груди, по животу, смешивается с потом, со слюной, с остатками спермы. Я ловлю — слёзы текут ручьём, горло горит, желудок сводит от тошноты, но тело не слушается, подчиняется, открывает рот снова и снова.
Алёша отворачивается.
Лицо его искажено — смесь стыда, отвращения, боли. Он не смотрит. Руки сжимаются в кулаки на коленях, плечи дрожат. Член — всё ещё твёрдый — пульсирует под полотенцем, выдаёт его возбуждение. Маргарита гладит его по щеке — ласково, издевательски.
— Не стесняйся, милый. Она всё равно твоя. Только теперь — наша.
Я сижу на коленях — мокрая, дрожащая, кольца горят в теле, раны пульсируют от каждого движения. Вкус всего смешанного заполняет рот — моча, слёзы, пот, сперма, кровь от ран. Слёзы текут не переставая, горячие, солёные, капают на пол с тихим плеском.
Маргарита отстранилась от Алёши последней — медленно, с ленивой улыбкой.
— Хватит на сегодня — сказала она тихо.
Виктор кивнул — коротко, без слов. Дочери поднялись, потянулись, как кошки после сна. Алёша сидел, не шевелясь, взгляд в пол, руки сжаты на коленях.
Маргарита посмотрела на меня — мокрую, дрожащую, с лицом, залитым слезами, мочой и соками.
— Пойдём. Вымоешься.
Голос ровный, как будто говорила о посуде.
Она взяла поводок. Потянула — коротко, резко. Кольцо в носу натянулось, боль прострелила до глаз. Я поползла за ней — колени скользили по мокрому дереву, потом по холодному камню коридора. Кольца болтались, раны ныли, каждый шаг отзывался вспышкой в клиторе, в сосках, в носу. Слёзы текли тихо, капали на пол.
Душ был в конце коридора — тесная кабинка с ржавой лейкой. Маргарита отстегнула поводок от ошейника, но не сняла его.
— Мойся. Быстро. И без глупостей.
Вода ударила холодная — ледяная струя обожгла кожу, заставила тело сжаться. Я стояла под ней, дрожа, смывая с себя всё: мочу, сперму, слёзы, пот, кровь от ран. Вода стекала по кольцам — холодная, резкая, заставляла раны гореть сильнее. Я терла кожу ладонями — грубо, до красноты, пытаясь стереть вкус изо рта, запах с тела. Но вкус оставался. И кольца оставались. И ошейник оставался.
Маргарита смотрела — скрестив руки, не мигая.
— Хватит. Иди в комнату.
Поводок снова пристегнули. Я поползла — мокрая, дрожащая, оставляя мокрые следы на полу. Комната — узкая, холодная, матрас тонкий, простыня сырая. Дверь закрылась. Замок щёлкнул.
Я легла — не раздеваясь, потому что одеждой меня так и не вернули. Только голая кожа, кольца и ошейник. Лежала, не шевелясь. Боль пульсировала — в клиторе, в сосках, в носу, в шее. Слёзы высохли на щеках коркой. В голове крутилось одно: Алёша. Алёша, который трахал Маргариту. Алёша, который не посмотрел на меня. Алёша, который кончил в неё, пока я
На Крючке у Вошона