— У нас такое правило: деньги я должна отнести водителю, — сказала она, снимая куртку. Под курткой оказалась простая белая блузка, расстёгнутая на верхние пуговицы, и грудь под ней — боже, эта грудь — натягивала ткань так же отчаянно, как только что куртку: — Я оставлю вам сумочку, в ней паспорт. Чтобы вы не волновались.
Она протянула мне небольшую сумочку — чёрную, лаковую, с блестящей молнией. Мелькнула корочкой документа, я успел заметить фотографию.
Я достал из кармана две сотенные купюры, вручил ей. Она взяла, кивнула, развернулась и пошла к лифту.
Я смотрел ей вслед. Узкие джинсы обтягивали бёдра — не тощие, а женственные, с плавным изгибом. Походка была плавной, грациозной, без той вульгарной виляющей походки, которую часто ставят себе такие девушки. Она шла как нормальная, живая девушка, просто красивая и уверенная в себе.
Двери лифта закрылись, а я всё стоял в проёме, глупо улыбаясь.
Потом закрыл дверь и, как последний маньяк, залез в сумочку.
Презервативы — пачка «Дюрекс», целая, нераспечатанная, на три штуки. Мятая пачка сигарет «Вог» — наполовину пустая. Кошелёк — розовый, кожаный, потёртый по углам. Я открыл его — пару тысяч рублей, скидочная карта какого-то магазина косметики. И паспорт.
Я раскрыл. «Кузнецова Ольга Дмитриевна, год рождения... Город Ярославль». Прописка — улица Свободы, дом такой-то. Всё сходилось. Фотография — та же девушка, только чуть младше, лет шестнадцать-семнадцать, с простым, почти деревенским лицом, без макияжа, с косичками, в школьной форме что ли? Без той столичной лощёности, которая была сейчас, но глаза — те же. Огромные, голубые, чистые.
Я положил паспорт обратно, застегнул сумочку, поставил на тумбочку в прихожей. Прошёл в комнату, сел в кресло. Сердце колотилось где-то в горле.
Минут через пять — я засекал по часам — раздался звонок в дверь.
Я открыл.
Она стояла на пороге — без куртки, в белой блузке и джинсах. Волосы она успела поправить, убрать за уши, открыв серьги — маленькие жемчужинки в ушах. Губы блестели розовой помадой.
— Можно? — спросила она, и в голосе её уже не было той деловитости, с которой она говорила про деньги. Теперь голос звучал мягче, теплее.
— Проходи, — я отступил, пропуская её.
Она вошла в номер, огляделась. Взгляд скользнул по кровати, по столику с шампанским, по приглушённому свету, по телевизору, работающему без звука.
— Уютно, — сказала она просто. И улыбнулась.
— Коньяк, шампанское? — спросил я, кивая на столик.
— Шампанское, — она чуть повела плечом: — Совсем чуть-чуть.
Я открыл бутылку — пробка выскочила с тихим хлопком. Разлил: ей — в узкий фужер, себе — коньяк в широкий стакан, граммов пятьдесят, чтобы быть в тонусе.
Она взяла бокал, сделала маленький глоток, глядя на меня поверх хрустальной кромки. В глазах — лёгкое любопытство, смешанное с профессиональной оценивающей паузой.
— Ты всегда так готовишься? — спросила она, обводя взглядом номер: — Шторы, свет... Прямо как к свиданию.
— А разве у нас не свидание?
Она усмехнулась, но ничего не ответила. Сделала ещё глоток, поставила бокал на столик и откинулась на спинку дивана, закинув ногу на ногу. Джинсы обтянули бёдра, блузка чуть натянулась на груди.
Я смотрел на неё и молчал. Она — на меня. Тишина была не напряжённой, скорее — изучающей.
Вовку в попку. Собачья жизнь.