ответ: — Из Ярославля. Про меня, наверное, уже рассказали: блондинка, пятый размер, восемнадцать лет.
— Примерно так.
— Врут, — она усмехнулась: — Девятнадцать уже. А размер — да, пятый. Тут не врут.
Я усмехнулся в ответ, отхлебнул коньяка. Разговор потек сам собой — о Москве, о Риге, о выставках, о том, как она оказалась здесь. Оля рассказывала легко, без надрыва, но и без лишних подробностей. Как о работе — не больше.
Я смотрел на неё и думал: красивая. Очень красивая.
Мы сидели за диванным столиком и болтали, словно были давно знакомы. Холодное шампанское пузырилось в бокалах, коробка шоколадных конфет таяла незаметно. Оля оказалась не просто красивой куклой. Она была умна, остроумна, с лёгкой иронией в голосе. Рассказывала про Ярославль, про то, как приехала в Москву, про работу в цветочном магазине.
Я слушал её и готов был слушать бесконечно. Но тело брало своё. Видя перед собой такую сексуальную прелестницу, я с трудом сдерживался, чтобы не наброситься прямо здесь, за столиком.
Я кивнул, проводив её фигурку взглядом, полным предвкушения. Она подхватила с пола небольшой пакет — тот самый, что принесла, когда вернулась после того, как отнесла деньги водителю. Раньше я не обратил внимания, а сейчас заметил: в пакете что-то белое, кружевное, обещающее.
Дверь ванной закрылась, зашумела вода.
Пока она мылась, я допил рюмку коньяка, съел ещё пару конфет и перебрался с кресла на диван. Телевизор щёлкать не стал — просто включил музыкальный канал, нашёл что-то медленное, тягучее, с глубоким басом. Сделал звук погромче, но не слишком — чтобы не заглушать шум воды, чтобы слышать каждый миг приближения.
Сердце уже колотилось где-то в горле.
Вскоре вода стихла. Через минуту щёлкнул замок, дверь открылась — и она предстала передо мной.
Я замер.
Она стояла в проёме, и свет из ванной падал на неё сзади, создавая ореол вокруг фигуры. На ней было только бельё — белое, кружевное, невесомое. Трусики — узкие, почти прозрачные, с высокой линией бедра, едва прикрывающие самое сокровенное. Бюстгальтер — ажурный, на тонких бретельках, который с трудом, отчаянно сдерживал её главное богатство. Грудь тяжело наливалась в кружевах, соски уже проступили сквозь ткань — тёмные, твёрдые, ждущие.
Поверх белья был накинут короткий пеньюар — белый, полупрозрачный, с воздушными рукавами, который ничего не скрывал, только дразнил, подчёркивая каждый изгиб. И туфли — белые, лаковые, на высоченных шпильках, делавшие её ноги бесконечными.
— Хочешь посмотреть, как я танцую? — спросила она, блеснув белозубой улыбкой.
Я проглотил язык и только молча кивнул. Во рту пересохло так, что хоть водой запивай.
Сначала просто стояла, покачивая бёдрами в такт музыке, закрыв глаза. Руки медленно поползли вверх — от бёдер к талии, от талии к груди, оглаживая себя сквозь кружево. Пальцы коснулись плеч, скользнули по шее, зарылись в волосы, откидывая их назад.
Медленно. Томно. Каждое движение было наполнено той особенной, животной грацией, которая не даётся тренировками — либо есть, либо нет. У неё было.
Она повернулась ко мне спиной, прогнулась, отставив зад, обтянутый белым кружевом. Руки скользнули по ягодицам, по бёдрам, вниз, к коленям, и она медленно, очень медленно начала приседать, почти касаясь пола, и так же медленно поднялась.
Я смотрел и не верил, что это происходит со мной.
Она снова повернулась лицом, подошла ближе — так близко, что я чувствовал тепло её тела, запах геля для душа, смешанный с её собственным ароматом. Взялась за край пеньюара у
Димыч