Ткань соскользнула по руке, по груди, упала на пол.
Она осталась в одном белье. И в туфлях.
Я сглотнул. Член в джинсах уже стоял так, что молния больно давила, но я не смел пошевелиться, боясь спугнуть это волшебство.
Она повернулась в пол-оборота, завела руки за спину. Пальцы нащупали застёжку бюстгальтера. Щелчок — и кружево ослабло. Она придержала чашечки руками, потом медленно, очень медленно убрала ладони.
Бюстгальтер упал на пол.
Два шикарных полушария освободились, качнулись, заколыхались в такт музыке. Грудь была идеальной формы — несмотря на большой размер, высокая, тугая, смотревшая вверх острыми, уже напрягшимися до предела сосками. В полумраке номера её кожа отливала мраморной белизной — как у античной статуи, только живая, тёплая, доступная.
Я перестал дышать.
Она играла с собой — проводила ладонями по груди, снизу вверх, сжимала, отпускала, дразнила соски, касаясь их кончиками пальцев. Потом опустила руки ниже, по животу, к бёдрам. Зацепилась пальцами за край трусиков.
Медленно, бесконечно медленно, она стянула их по бёдрам вниз, чуть приседая, показывая мне каждое движение, каждый сантиметр открывающейся кожи. Трусики упали к её ногам. Она перешагнула через них и выпрямилась.
Совершенно голая. В одних белых туфлях на шпильках.
Она стояла посреди комнаты, и свет от телевизора падал на неё, высвечивая каждый изгиб. Руки её снова заскользили по телу — по внутренней стороне бёдер, уже влажных, по плоскому, упругому животу, по груди. Она словно изучала себя, показывала мне всю себя, без остатка.
Потом разметала волосы по плечам, заложила руки за шею и замерла.
Открытая. Доступная. Божественная.
У меня пересохло во рту так, что язык прилип к нёбу. Сердце колотилось как бешеное, готовое выскочить из груди. Я забыл, кто я, где я, зачем я здесь. Я просто пялился во все глаза на обнажённую Олю, стоящую в двух метрах от меня, и не мог поверить, что такое вообще бывает.
Она поймала мой взгляд, улыбнулась той самой улыбкой — невинной и порочной одновременно. Медленно, покачивая бёдрами, подошла к дивану. Остановилась вплотную, почти касаясь моих колен своими бёдрами.
— Ну, — сказала она тихо: — И долго ты ещё будешь сидеть?
Я протянул руку и положил ладонь на её бедро. Кожа была горячей, гладкой, бархатистой. Она чуть вздрогнула от прикосновения — или мне показалось.
— Ты невероятная, — выдохнул я, и голос прозвучал хрипло, чуждо.
— Знаю, — ответила она просто, с лёгкой усмешкой. — Но приятно слышать.
Она сидела на моих бёдрах, тёплая, живая, и я чувствовал, как её вес давит на меня, как её кожа касается моей — через тонкую ткань джинсов, через мою рубашку. Грудь её покачивалась в такт дыханию, соски смотрели прямо на меня, тёмные, твёрдые, напряжённые до предела.
Когда песня стихла и началась следующая — такая же медленная, тягучая, с глубоким басом, — она, раскованно улыбнувшись, подошла ко мне и, расставив ноги, снова взобралась на мои бёдра, лицом ко мне.
Я прижал ладони на тяжёлые, налитые полусферы грудей. Они едва умещались в ладонях — я чувствовал их тяжесть, их упругую, податливую плотность. Пропустил между пальцами твёрдые, как горошины, соски. Кожа была невероятно гладкой, тёплой, пахло от неё свежестью геля для душа и тем сладким, чуть приторным парфюмом, который она нанесла перед выходом.
Я сжимал грудь, мял её, наблюдая, как соски твердеют ещё сильнее под моими пальцами. Оля прикрыла глаза, чуть запрокинула голову, и из её горла вырвался тихий, низкий звук — не стон даже, а что-то среднее между вздохом и мурлыканьем.
Мне хотелось касаться всего, что я видел. Ладони скользнули вниз: по подтянутому животу, где под кожей перекатывались мышцы,
Негодяи. Часть 6