ну вот, вышла. Удовлетворённо выдохнули, поставили в обходном листе своей жизни предпоследнюю галочку из положенных заведённым порядком бытия и устроились поудобнее в кресле перед телевизором, в ожидании последней — внуков. Агащаззблин… С тем, что дочка не спросила их благословения, они смирились быстро: вышла — и слава богу. Расстраивались они больше оттого, что у нас свадьбы не было совсем никакой — ни с драками, ни без. Тупо шлёпнули штампики в паспорта и стали жить дальше как жили. Не в штампиках же дело, верно?
Моего же папашу, земля ему стекловатой, присутствие "этой морковки" в моей жизни, мягко говоря, удручало. Ему я даже не стал говорить, что мы расписались; он узнал об этом только где-то через год, утащив мой паспорт из незапертого стола. И уж, тем более, я не спрашивал его мнения о своей избраннице. Его я и так знал с первого визита Кати к нам, и с полным основанием клал на него большой хер. Разве он спрашивал моего мнения, когда ему приспичило излить склизкое содержимое своих мудей внутрь почти что случайной знакомой? Так что квиты. Конечно же, он желал мне жену совсем не такую, как Катя — дородную и плодовитую, как крольчиха. И непременно, конечно же, правильной национальности. Ну да это его личные проблемы. Я себе спутницу жизни выбираю, или ему невестку, чёрт побери?
Его ведь даже какая-нибудь 90–60–90 не устроила бы, ему подавай 128–64–128 минимум. Куда уж там Катины 80–62–72. Ну, пусть бы он только попробовал мне пенять на её 46 кг, когда мы почти сутки её выносили, поломанную, с Фишта…
На какой-то маленькой станции, где наш поезд долго стоял, пропуская владивостокский Первый, сходили погулять. Купили пару выпусков "СПИД-Инфо" многомесячной давности, вместе поржали над их плоскими шутками ниже пояса. Это у нас традиция такая семейная, когда из похода едем. Съели гречку с остатками колбасы, допили чай с печеньем и шоколадками. День прошёл незаметно.
Только вечером к нам явился очередной попутчик — молодой мужик, немного постарше нас, с лихими гусарскими усами и нагловатыми глазами.
— Александр. За знакомство? — представился он, доставая из сумки початую бутылку коньяка.
— Валера, Катя. Нет, спасибо, мы не пьём.
На Катю он сразу же положил свой масляный взгляд и начал донимать нас расспросами о нашей семейной жизни и пикантными историями о своих амурных похождениях, неприкрыто намекая на групповичок. А затем, видя нашу молчаливую неуступчивость, стал откровенно хвалиться своими былыми приключениями с семейными парами и чужими жёнами.
Слушать это было неприятно даже мне, а Катя сидела вообще как на иголках. Пришлось вежливо посоветовать ему завалить хлебало и не лезть в чужие дела. Мужик был повыше и, пожалуй, помускулистее меня, так что если бы и впрямь дело дошло до мордобоя, то это было бы не в мою пользу. Но он даже не обиделся — не вышло, значит, не вышло — и отвалил куда-то в конец вагона: то ли покурить в тамбуре, то ли в сортире придушить немного своего змея одноглазого, неуёмного.
Возвращаться он не стал и завис по дороге в соседнем купе, где ехала, на тот момент, какая-то одинокая дамочка лет сорока. К намзаскочил только потом, на минутку, достать что-то небольшое из своих вещей — нетрудно догадаться, что именно — и снова убежал к соседке. Вскоре за тонкой перегородкой уже раздавался характерный ритмичный скрип лавки.
Развлекались они там старательно: им надо было управиться до Омска, где была следующая большая стоянка и наверняка должны были сесть новые пассажиры. Это было уже глубокой ночью. Попутчик вернулся в наше купе перед
Женское счастье