— Мы... мы, — она горько усмехнулась, — не такие, как он. Не такие сильные. Не такие целеустремлённые. Мы просто мама и сын, которых трахают в бетонной коробке. Он смог подняться, потому что у него была злость, ум, расчёт. Поэтому у него есть деньги, власть, этот бункер, мы с тобой. Целый мир, который он построил для своего удовольствия. А у нас...
Она провела руками по своему худому, красивому животику, сжала груди, и колечки в сосках блеснули в свете ламп.
— Посмотри на нас. У нас с тобой даже одежды нет. Вместо неё — только колечки в сосках и в моей пизде. Вот и всё наше имущество.
Она сильно сжала пиздой его член, чувствуя, как он вздрагивает внутри неё.
— Всё, чего мы достигли в жизни, — Эмили усмехнулась, — это того, что должны ебаться с утра до вечера, выполняя план. Это наша единственная цель, единственное, к чему мы можем стремиться. Больше у нас ничего нет. Только выполнить норму, перевыполнить, и надеяться, что утром и вечером, а еще лучше и днем нас выебут. Потому что, пока нас ебут, пока заливают в нас сперму, — её голос дрогнул, — мы нужны. А значит — живы.
— Поэтому, — Эмили взяла руки сына и положила себе на грудь, заставляя его пальцы сжать колечки в сосках, — давай ебаться. Это единственное, что мы умеем.
Она задвигалась быстрее, чувствуя, как его пальцы автоматически начинают играть с металлом, оттягивая, покручивая, дразня соски. Её дыхание сбилось, но голос оставался твёрдым.
— Это наша работа. Наша единственная ценность в этом мире. Просто ебаться и быть дырочками.
Том задвигался в ней в такт.
— Так что не думай о справедливости, малыш. Не думай о том, что могло бы быть. Думай о том, как глубоко ты сейчас во мне. О том, как моя пизда сжимает твой член. О том, что сегодня вечером ты заснёшь, уткнувшись своим носиком в мою дырочку, а проснёшься от того, что я буду снова на твоём члене.
Она наклонилась и поцеловала его.
— Еби меня. Просто еби свою маму.
Она замолчала, и слова её, как тяжёлые камни, упали в тишину бункера. Том смотрел на неё снизу вверх, и в его глазах, зелёных, как у неё, она вдруг увидела пустоту — абсолютную, выжженную пустоту. Ни страха, ни отчаяния, ни надежды. Только тихое, покорное принятие того, что она только что сказала. Он смотрел на неё, но, казалось, не видел — просто смотрел, проваливаясь в ту бездну, которую она сама перед ним открыла. Этот взгляд резанул Эмили по сердцу острее любой мольбы.
И Эмили поняла простую вещь. Она не имеет права раскисать. Не здесь. Не сейчас. Если она провалится в отчаяние, он провалится следом — безропотно, беззвучно, навсегда. Она должна быть для него не только матерью и любовницей, но и тем маяком, который укажет путь в этом аду. Пусть путь этот ведёт только к новому акту, к новой гаечке на шнурке, к новой порции спермы. Но если идти по нему вместе, с улыбкой, находя радость даже в этом, — значит, они всё ещё живы.
Она глубоко вздохнула, прогоняя остатки унылой рефлексии, и улыбнулась ему — той самой тёмной, но тёплой улыбкой, которую он так любил. Улыбнулась, хотя внутри всё сжималось от его пустых глаз.
— А знаешь, что я только что поняла? — спросила она, и голос её вдруг стал игривым. — Мы же с тобой сегодня такие молодцы. Я просто обязана
Банька в фартучке