с ним — прямо сейчас, здесь, после всего, что они пережили. Потому что только здесь, только в этом бесконечном, диком, бешеном движении она чувствовала себя живой.
Когда первый шквал прошёл, когда бешеный ритм на секунду сбился на глубокое, прерывистое дыхание, Том наклонился к её лицу, почти касаясь губами губ, и спросил тихо, с той странной, пугающей серьёзностью, которая иногда проступала в его голосе:
— Мам... а ты хотела бы повторения? Чтобы они снова пришли?
Эмили услышала этот вопрос, и слова — «снова», «пришли», «повторения» — ударили в неё, как молния. Внутри что-то оборвалось, сорвалось, взорвалось. Её тело выгнулось дугой, словно по нему пропустили ток, и из самых глубин, где страх и желание давно перестали различаться, рванула новая, сокрушительная волна.
Она кончала, крича, захлёбываясь, уже не понимая, что говорит, выплёскивая вместе с оргазмом всё, что копилось внутри:
— Да! Да! Хочу! Хочу, чтобы нас ебали! Чтобы снова! Снова и снова! В пизду, в рот, в задницу! Во все дырочки! Что бы ты смотрел! Чтобы кончали в нас! Все! Все сразу! Пусть приходят! Пусть ебут! Пусть... пусть...
Она не могла остановиться, не могла закончить фразу — только кричала, извивалась, сжималась вокруг его члена в бешеных, рваных спазмах, пока он, глядя на неё, не выдержал и не кончил следом, заливая её горячей спермой, чувствуя, как её безумие передаётся ему, как они оба тонут в этом диком, животном, ненасытном желании.
Том сполз вниз и только начал вылизывать её пизденку, его язык скользнул по влажным, пульсирующим губкам, собирая их смешанные соки, как его член снова встал: твёрдый, налитой, готовый. Том не думал, не размышлял, просто подался вперёд и снова вошёл в мать.
Их стресс, их ужас, их дикое, невыносимое возбуждение от пережитого — всё, что копилось внутри, не находя выхода, теперь выплёскивалось наружу единственным возможным для них способом. Через бешеное, животное, безудержное соитие. Тому нужно было быть в маме. Физически. Неотрывно. Чувствовать, как её тело принимает его, сжимает и не отпускает. А Эмили нужно было ощущать сына внутри себя — его жар, его пульсацию, его одержимость ею. Это было единственное, что оставалось реальным. Единственное, что держало их на плаву.
Они двигались яростно, исступлённо, только этот ритм, только этот жар, только эта бесконечная, всепоглощающая близость, которая стирала всё: страх, усталость, стыд, даже само время. Они были нужны друг другу. Здесь. Сейчас. Как никогда раньше.
Когда Том в очередной раз спустился, чтобы вылизать пизду мамы, он наконец смог перевести дыхание. Он устроился между её бёдер, которые ещё слабо вздрагивали от недавнего оргазма. Перед ним лежала пизда его матери — разбухшая, покрасневшая, блестящая от смазки, его спермы и её сквирта. Стальное колечко, охватывающее её клитор, тускло поблёскивало в свете ламп.
Его раздвоенный язык, невероятно чуткий и подвижный, скользнул сначала по внешним, отёкшим половым губам, собирая капли. Затем он мягко раздвинул их, обнажая внутреннюю, более нежную и тёмно-розовую плоть. Каждой половинкой языка по отдельности он провёл вдоль длинных, чувствительных малых половых губ, от основания к кончику, наслаждаясь их складочками.
Он погрузил кончик языка глубже, в щель, скользнул к входу во влагалище, всё ещё приоткрытому и пульсирующему, и собрал густую, белую каплю их смеси. Его язык проник внутрь, всего на сантиметр, ощущая, как оно сразу стало сжиматься, и вытащил наружу ещё больше липкой жидкости. Затем он поднялся выше, к самому эпицентру её удовольствия. Он просунул половинки языка под колечко и оттянул его, сорвав стон с маминых губ. Затем он начал быстро-быстро водить по головке клитора обоими кончиками языка, как двумя вибрирующими щупальцами.
Воспоминания о детском садике