Джонсон окончательно развеял последние крупицы надежды.
За замерзшим стеклом кружится легкий снег, я крепко сжимаю кружку с горячим шоколадом. В уютной кофейне хорошо топят, но мои руки всё ещё ледяные после короткой прогулки по парковке.
— Ого, а у тебя внезапно поднялось настроение, — замечает папа, прихлебывая свое какао. Он не замечает, что после глотка над его верхней губой остались крошечные шоколадные усики, из-за чего я беззвучно хихикаю.
Если бы не немота, мой пронзительный смех и хрюканье в общественном месте были бы позором. К счастью, мне не нужно беспокоиться о том, что я выставлю себя дурой, ведь мой смех никто не слышит.
Еще один плюс, думаю я, стараясь взять себя в руки и вытирая выступившие от смеха слезы.
— Что такое? — спрашивает папа. Он в замешательстве, но уголки его губ подрагивают в улыбке. Он просто рад видеть меня счастливой. — Я сказал что-то смешное?
Качаю головой, всё ещё широко улыбаясь. Отчасти я смеюсь над его шоколадными усами, но не только.
Почему-то вердикт доктора Джонсон принес мне облегчение. Трудно объяснить, но её слова дали мне чувство стабильности, которого не хватало всю прошлую неделю.
Я — Джоанна, и я не могу говорить. Это моя личность, и в ближайшее время она не изменится. Слова врача заставили меня принять этот факт. Её оценка заставила отбросить надежду вернуть голос. Война окончена, я проиграла. И это знание принесло странное спокойствие, будто гора с плеч свалилась.
Я бы с радостью объяснила это папе, но такие вещи сложно передать одними губами или на бумаге. Поэтому я просто продолжаю улыбаться и отпиваю шоколад. Облизываю губы, следя, чтобы у меня не появилось таких же усов. На папе они смотрятся забавно, на мне же это будет выглядеть в сто раз нелепее.
С этой мыслью я утыкаюсь лицом в шарф, плотно обмотанный вокруг шеи. Как птица, чистящая перья, я ворочаю головой, вытирая губы о ткань. Наверное, стоило взять салфетку, но это не мой стиль. Шарф куда удобнее.
Мои манипуляции прерывает папин раскатистый хохот. В отличие от моего, его смех гремит на всю кофейню, заставляя половину посетителей обернуться.
— Ты что делаешь? Ты пингвин, что ли? — он улыбается во весь рот, в уголках глаз собираются морщинки. Его это ни капли не смущает. «Пусть смотрят», — словно говорит его вид. Я же краснею до корней волос, мне неуютно от такого внимания.
Впервые в жизни я осознаю, как сильно восхищаюсь отцом. Пусть ему порой не хватает такта, у него прекрасные намерения и он чертовски смел. Когда я была Джозефом, я злилась на него за то, как он со мной обращался. Он и мама вечно твердили, что мне нужно больше общаться, проводить время с семьей. Иногда меня наказывали по пустякам, отбирали компьютер, и я буквально закипала от ярости. Тогда я его ненавидел.
Но теперь я не могу его винить. Сами по себе видеоигры — это не зло, и друзья в сети у меня были настоящие, но родители были правы. Я жила либо в школе, либо в игре. Всё остальное было на десятом плане. Я была затворницей и почти не виделась с ними. Иногда мне казалось, что они меня совсем не знают.
Как я могу винить папу за то, что он выталкивал меня из зоны комфорта? Как винить за то, что он ругал меня в средней школе, когда у меня был период вечных протестов?
— Ладно, ладно, — папа прерывает мои мысли бодрым голосом. — Хочешь сыграть в «Двадцать вопросов»?
Киваю. Мы с дедушкой — маминым отцом — всегда играли в эту
Фотомодельки