меня. Из твоего образа. Они чувствуют всё, как ты. Я... я не мог больше просто фантазировать.
Он кивнул в сторону серебристой тарелки, которая спокойно висела под потолком и мягко светилась голубым.
— Она прилетела. Не знаю откуда. Они... наблюдают за нами. Усиливают желания. Делают сны ярче. Поэтому ты последние недели такая... мокрая всё время. Поэтому тебе снится, как я тебя трахаю. Они сказали, что мы даём им энергию. Стыд, похоть, страх... всё это для них еда.
Светлана Петровна стояла и слушала, широко раскрыв глаза. Каждое слово сына било прямо в цель. Она вспомнила все эти странные, невероятно пошлые сны, в которых Дима брал её грубо и жадно. Вспомнила, как текла на уроках, как соски стояли торчком перед учениками, как она мастурбировала, думая о сыне, даже когда муж был рядом. Всё это время это было не просто её безумие. Это они... эти существа... подталкивали её к краю.
Она медленно подняла руку и с размаху дала сыну звонкую пощёчину. Голова Димы дёрнулась в сторону.
— Ты... ты совсем с ума сошёл... — прошептала она дрожащим голосом. Слёзы уже стояли в глазах. — Я же твоя мать, Дима! Я тебя родила... а ты... ты делаешь из меня игрушку... разрываешь меня на части ради удовольствия...
По её щекам потекли слёзы. Она быстро вытерла их тыльной стороной ладони, но новые сразу набежали. Нижняя губа дрожала. Между ног всё ещё текло — тело продолжало реагировать на манипуляции чужих гостей, несмотря на ужас и стыд в душе.
— Я не знаю... что теперь делать... — тихо всхлипнула она. — Я чувствую себя грязной... использованной... и при этом... при этом я всё равно теку, когда это...
Она развернулась и почти выбежала из комнаты, тихо закрыв за собой дверь. В коридоре она прижалась спиной к стене, закрыла лицо руками и беззвучно заплакала. Слёзы текли сквозь пальцы, а халатик между ног был уже совершенно мокрым.
Дима сидел на диване, щека горела от пощёчины, член медленно опадал. Тарелка тихо опустилась на стол и мигнула один раз — спокойно, почти равнодушно.
А в спальне родителей Светлана Петровна, не смотря на мужа, легла на край кровати лицом к стене, свернулась калачиком и продолжала тихо плакать, чувствуя, как внутри неё борются стыд, страх, материнская любовь... и всё то же неугасающее, предательское желание. Между ног всё ещё пульсировало, трусики были влажными. Она пыталась успокоиться, но вдруг в голове раздался спокойный, ровный голос — тот самый, безэмоциональный и холодный:
«Добрый вечер, Светлана Петровна. Мы знаем, что ты нас слышишь. Мы наблюдаем за тобой уже давно.»
Она вздрогнула и крепче сжала бёдра. Голос продолжал мягко, но с явной угрозой:
«Ты стала очень непослушной сегодня. Стояла в комнате и позволила себе корить сына, хотя сама стала распутницей. Хитрая, маленькая девчонка с пробегом. Это опасно. Мы любим риск, но не любим, когда ты пытаешься сопротивляться своим желаниям.
Если ты не будешь послушной, мы можем сделать твою жизнь гораздо интереснее. Завтра на уроке все твои ученики увидят, как ты превращаешься в настоящую школьную потаскуху. Твои соски будут торчать так сильно, что блузка будет казаться прозрачной. Киска будет течь так обильно, что по бёдрам потекут струйки, и ты будешь оставлять мокрые пятна на стуле. Мы можем усилить это в любой момент.
А если ты продолжишь сопротивляться... мы покроем твоё тело похабными татуировками. Прямо сейчас. Навсегда. “СЫНОВЬЯ БЛЯДЬ” над лобком. “ДОЙНАЯ КОРОВА” на обеих грудях. “ЕБЛИВАЯ МАМКА” на жопе и стрелка, указывающая в твою задницу. Ты будешь ходить в школу с этими надписями, и только мы будем
Житие лейтенанта Зуева. Часть 23: Счастье, это когда тебя понимают (быль)