Поэтому сегодня ночью ты будешь наказана. Лежи тихо. Не шевелись сильно, чтобы не разбудить мужа. Возьми свои соски пальцами и тяни их. Сильно. До боли. Крути, щипай, растягивай. Всю ночь. Пока они не станут тёмно-красными и сильно распухшими. Если остановишься хотя бы на пять минут — мы начнём наказание уже завтра в школе.
Начинай.»
Светлана Петровна лежала, тяжело дыша. Страх смешался с возбуждением. Она знала, что голос не шутит. Дрожащими руками она медленно стянула ночную рубашку вниз, обнажив тяжёлые груди. Взяв соски между пальцев, она начала тянуть их вверх — сильно, до острой боли. Соски сразу затвердели и вытянулись. Каждый рывок отдавался сладким жаром между ног.
Она лежала рядом со спящим мужем, кусая губу, и всю ночь тянула, крутила и щипала свои соски. Иногда боль становилась почти невыносимой, слёзы наворачивались на глаза, но она продолжала — сильнее, дольше. К утру соски были тёмно-красными, сильно набухшими и болезненно чувствительными. Каждый вдох вызывал острое покалывание.
А в комнате Димы иноплпнетная тарелка тихо поднялась над столом и заговорила с ним тем же спокойным голосом под тихое мерцание:
«Дима, мы чувствуем твои мысли. Ты думаешь, что ты и твоя мать — наши пленники. Это не так. Вы — добровольные участники. Мы не держим вас силой. Мы просто предлагаем то, чего вы оба уже давно хотите.
Мы можем улететь в любой момент. Найти другую семью. Другую мать и сына, которые подавляют свои желания. Другую дочь и отца. Другую жену и её молодого любовника. На вашей планете таких историй тысячи. Мы выберем новых и продолжим собирать энергию.
Но пока вы интересны нам. Пока вы даёте такую вкусную смесь стыда, похоти и страха — мы остаёмся. Если вы захотите остановиться... мы просто улетим. И оставим вас с тем, во что вы уже превратились. Твоя мать уже не сможет жить без этих ощущений. И ты — тоже.»
Тарелка мягко опустилась обратно на стол и слегка потускнела, оставив только слабое голубое свечение.
Дима лежал в темноте и молчал. Слова тарелки засели глубоко. Они действительно могли улететь... и тогда всё, что уже произошло между ним и матерью, останется с ними навсегда — без объяснений, без помощи, без возможности вернуться назад. Он тихо сказал:
— Покажите. Покажите, что вы делаете в других семьях. Хочу увидеть по-настоящему.
Тарелка мягко засветилась, медленно поднялась и засветилась ярче. В воздухе прямо перед Димой появилась большая чёткая голограмма, будто живое окно в чужие квартиры.
Голос в голове заговорил как всегда спокойно:
«Смотри. Мы работаем сразу с несколькими семьями.»
Первая семья — Междуречинск, обычная панелька.
Евгения, 38-летняя фитнес-тренерша с маленькой грудью и большой накачанной жопой, стояла раком на кухонном столе полностью голая за исключением гетров и кроссовок. Её 20-летний сын Влад только что вышел из туалета в одной майке. Такой же светлый с широким лицом. Блондинка послушно раздвинула ему ягодицы и начала жадно вылизывать его задницу присосавшись губами — глубоко, с чавканьем, языком засовывая внутрь. Влад схватил её за светло-соломенные волосы и рычал:
— Чище лижи, говноняшка. Я только что посрал, а ты всё равно сосёшь мой вонючий зад.
Евгения стонала и текла, её киска капала соками на пол. Когда сын приказал, она сразу легла на спину выученным движением спортсменки, задрала белые, брендовые кроссовки к голове и сама раздвинула свою накачанную, широкую попу. Влад начал грубо запихивать в её задницу свой кулак — по самое запястье. Блонда орала закусив губу, но сама толкалась навстречу, чтобы кулак вошёл глубже. Её мелкие сиськи болтались, соски были маленькими и твёрдыми. Тарелка светилась, висела
Мертвые не кусаются