оставив его одного с лопатой и сжигающим душу стыдом. И снова, под этим стыдом, в самом низу, шевельнулось то самое тёплое, липкое чувство. Картина: Настя, мокрая, окружённая мужскими телами... Его член, к его ужасу, слабо дрогнул в тесных рабочих штанах. Он с силой вонзил лопату в мерзлую землю, пытаясь зарубить на корню и эту картину, и это чувство.
*
Настя тем временем пыталась работать. Её «медпункт» был закутком в том же бараке, с аптечкой и раскладушкой. Рабочие шли к ней с мелкими травмами: порезами, ссадинами, ушибами. И каждый взгляд, каждое прикосновение было окрашено двусмысленностью.
Молодой парень с вывихнутым пальцем, пока она накладывала шину, упёрся взглядом в вырез её халата. «Доктор, а у вас тут сердце не болит? — спросил он с притворной заботливостью. — Я могу помассировать. Я, между прочим, умею».
«Всё в порядке, — ответила она, стараясь, чтобы голос не дрогнул, и потуже затянула бинт, заставив его взвизгнуть. — Следующий!»
Пришёл пожилой рабочий, с воспалением на пояснице. Ей пришлось попросить его лечь на живот и приподнять футболку, чтобы наложить согревающую мазь. Пока она втирала мазь, его рука потянулась назад и ладонью провела по её голой лодыжке, потом выше, под подол её простого платья.
«Мягкая какая... — прошептал он. — Прям как шёлк».
Настя отдернула ногу, будто её ужалили. «Не надо, пожалуйста».
«Да я что, я ничего, — захихикал он, но руку убрал. — Просто оценил».
Она закончила процедуру, чувствуя, как её лицо горит от стыда. Но внутри, как заведённая пластинка, крутилась её mantra: Ничего. Просто потерпеть. Они поиздеваются и отстанут. Просто потерпеть. С меня не убудет.
В обеденный перерыв в её «кабинет» зашёл Семён Семёныч, прораб. Коренастый, лысый, с маленькими глазками-щелочками. Он сел на табуретку без приглашения, развалившись.
«Ну что, медсестричка, как работается? Жалоб нет?»
«Всё нормально, Семён Семёныч», — ответила Настя, стараясь занять себя раскладыванием бинтов.
«Нормально-то оно нормально, — протянул он, и его взгляд, словно слизняк, пополз по её фигуре, останавливаясь на груди, на бёдрах. — А вот условия у тебя, я смотрю, не очень. Холодно тут. Драть тебя некому, чтоб согреться».
Настя замолчала, чувствуя, как ком подкатывает к горлу.
«Я вот думаю, — продолжил он, вставая и подходя ближе, — может, тебе условия улучшить? Отдельную комнатку... ну, не комнатку, но угол потише. А? Всё лучше, чем с мужем на виду у всех под простынями трястись. Согласна?»
Он стоял так близко, что она чувствовала запах его немытого тела, дешёвого одеколона. Его рука легла ей на плечо, большой палец начал водить по её ключице.
«Я... я с Коленькой, — выдохнула она. — Мне и так хорошо».
«Хорошо? — он фыркнул. — Да тебя тут каждый второй в туалете по-тихому трахнуть норовит. А я предлагаю защиту. Мою защиту. Я — бригадир. Слово скажу — и все как шелковые будут. Но за всё надо платить, красавица. Ты платить готова?»
Он наклонился, его губы почти коснулись её уха. «Вечером, после бани, зайди ко мне в конторку. Обсудим детали. А то твоему Коленьке завтра на самую грязную, самую опасную работу наряд выпишу. Поняла?»
Он не ждал ответа. Похлопал её по щеке и вышел, оставив её в ледяном оцепенении. Плата. Детали. Защита. Слова кружились в голове, смешиваясь с её вечным «потерплю». Но теперь в этом «потерплю» появилась новая, горькая нота. Придётся.
*
Вечер. Баня. Настя стояла у двери, обняв себя за плечи, хотя в предбаннике было душно. Её тело, помытое днём под ледяным душем, снова было чистым. Но она чувствовала себя грязнее, чем когда-либо. Внутри, за дверью, слышались голоса, смех, плеск воды. Не два. Больше.
Олечка (часть 5)