начинает напрягаться собственное возбуждение. От ярости. От бессилия. От этой грязной, запретной картины, которая сама собой возникала в голове. Он отвернулся, стараясь заглушить этот стыдный порыв.
Они легли на свои узкие койки, разделённые полуметром пространства и пропастью молчания. За простынями слышались храп, бормотание, звук порно на телефоне. Настя лежала на боку, отвернувшись к стене, но Коля знал, что она не спит. Он тоже. Его рука, против его воли, потянулась вниз, к ширинке. Он замер, слушая её ровное, но слишком нарочитое дыхание. Она там... с ними... что они с ней делали? Воображение, подогретое звуками из-за простыни и собственным извращённым возбуждением, рисовало отчётливые картинки. Он сжал веки, пытаясь прогнать их, но они стали только ярче. Его пальцы расстегнули пуговицу...
***
Тишина в бараке была обманчивой. За тонкими простынями, огораживающими их жалкий квадрат, слышалось тяжёлое дыхание десятков спящих мужчин, храп, скрежет зубов, бормотание. Но для Коли и Насти это был единственный островок относительного уединения. Темнота, прорезанная лишь тусклым светом уличного фонаря из окна, скрывала их друг от друга, но не могла скрыть напряжение, витавшее в воздухе густым, почти осязаемым облаком.
Настя лежала на спине, уставившись в потолок, затянутый паутиной теней. Каждая мышца в её теле ныла — и от дневной работы в импровизированном медпункте, и от того, что случилось днём в душевой. Она чувствовала призрачное жжение в заднем проходе, солоноватый привкус на губах, будто застрявший там навсегда. Но хуже всего была пустота внутри, холодная и зияющая. Она боялась пошевелиться, боялась, что её дрожь выдаст Колю.
Рядом на узкой койке скрипнули пружины. Тяжёлая, тёплая рука накрыла её холодные пальцы, сжатые в кулак на одеяле.
«Насть...» — его шёпот был едва слышен, хриплый от сдерживаемых эмоций.
Она повернула голову. В полумраке его лицо было суровым, но в глазах, ловящих отблеск света, плескалось море боли и чего-то ещё, чего она не могла понять. «Я тут, Коленька», — прошептала она в ответ, и её голос прозвучал странно хрупко.
Он переплел свои пальцы с её пальцами, сжал так, что кости похрустели. «Прости меня. Я... я ничего не мог сделать».
«Не надо, — она приподнялась на локте, её длинные распущенные волосы серебристым водопадом упали на плечо. — Ты сделал всё, что мог. Ты остался ждать. Это... это главное. Вместе мы всё переживём. Правда же?»
Он молча смотрел на неё. Потом его рука потянулась к её лицу, большие, шершавые от работы пальцы осторожно коснулись её щеки, смахнули непрошеную слезинку, которая выкатилась сама. Прикосновение было таким нежным, таким родным после грубых лап Виктора, что у Насти перехватило дыхание. Она прижалась щекой к его ладони, закрыла глаза, вбирая в себя это тепло, эту единственную безопасную гавань.
«Всё переживём», — глухо подтвердил он, и в его голосе прозвучала не просто надежда, а какая-то железная клятва.
Он наклонился, и его губы коснулись её лба. Это был не поцелуй страсти, а поцелуй-печать, поцешь-оберег. Потом спустились к её сомкнутым векам, к влажным ресницам, к уголкам губ. Каждое прикосновение было воплощением нежности, контрастирующей с жестокостью всего дня. Настя вздохнула, и её тело начало понемногу оттаивать от внутреннего льда.
Её рука потянулась к нему, нащупала твёрдые мышцы его плеча под простой футболкой. Она притянула его к себе. Он был осторожен, невесом, будто боялся её раздавить. Они лежали бок о бок на её узкой койке, тесно прижавшись друг к другу, искали утешение в близости.
«Коля... — её шёпот стал гуще, в нём появилась давно забытая за день нота желания. — Дай мне почувствовать, что я твоя. Только твоя. Хоть сейчас».
Новые друзья. ч.3 Воскресный день.