в темноте. Его губы нашли её губы. Этот поцелуй был уже другим — глубоким, жаждущим, полным немого вопроса и страха. Настя ответила ему всей силой своей перепутанной, раненой души. Она впивалась в его губы, в его язык, как утопающий в соломинку, пытаясь заглушить память о других вкусах, других прикосновениях.
Его руки скользнули под её большую футболку, которую она использовала как ночнушку. Его ладони, шершавые и тёплые, обошли её рёбра, легли на её спину, прижимая её ещё ближе. Она вздрогнула, когда его пальцы коснулись кожи там, где ещё могли быть следы от грубых хваток. Но это были его пальцы. Колины. И этот контраст — между тем, что было, и тем, что есть сейчас, — вызвал в ней неожиданную, острую волну возбуждения.
Она сама стянула с себя футболку, помогая ему. Холодный воздух коснулся обнажённой кожи, заставив соски напрячься. Коля приглушённо ахнул, его дыхание стало горячим на её шее. Он склонился к её груди, взял один сосок в рот. Нежно, ласково, заботливо. Совсем не так, как это делал Виктор. Настя закинула голову назад, подавляя стон, который рвался наружу. Она вцепилась пальцами в его коротко стриженные волосы, прижимая его к себе. Это было исцеление. Это было возвращение.
Он ласкал её грудь, переходя от одной к другой, его язык вырисовывал сложные узоры на её нежной коже. Его рука между тем спустилась ниже, скользнула под резинку её простых трусиков. Настя замерла, когда его пальцы коснулись спутанных, уже влажных от её собственного возбуждения волос. Она была мокра. От стыда, от страха, от воспоминаний, но и от него, от его близости, от этой невероятной нежности после всего ада.
«Я... я грязная», — выдохнула она, отвернувшись.
«Ты прекрасна, — перебил он её, его губы коснулись её уха. — Ты моя. И всё, что с тобой происходит...» Он замолчал, будто поймав себя на чём-то. Потом продолжил, и голос его стал низким, почти гипнотическим: «Мы это переживём. Вместе. Каждую секунду».
Его пальцы нашли её клитор. Он не тер его, не давил, а начал мягко, медленно водить по нему подушечкой пальца, изучая её реакцию. Настя закусила губу, чтобы не застонать. Удовольствие было острым, почти болезненным, потому что шло вразрез со всем, что она чувствовала несколько часов назад. Её тело, уже наученное грубым насилием, откликалось на эту ласку с удвоенной силой. Внутри всё сжималось и разжималось в ожидании.
«Коля, пожалуйста... — зашептала она, её бёдра сами собой начали двигаться навстречу его руке. — Мне нужно... почувствовать тебя... внутри. Настоящего».
Он снял с себя майку и штаны. В темноте он казался гигантской, тёплой скульптурой из твёрдых мышц. Его член, твёрдый и толстый, упёрся ей в бедро. Настя потянулась к нему, обхватила его ладонью. Он был горячим, живым, её. Она почувствовала, как он пульсирует в её руке, и новая волна влажности хлынула из неё.
Он натянул презерватив, который они берегли для особых моментов — теперь этот момент был самым особым из всех. Потом, глядя ей в глаза, он медленно, с невероятной осторожностью, вошёл в неё.
Настя вскрикнула, но тут же зажала рот своей же ладонью. Звук превратился в сдавленный стон. Он заполнил её полностью, но это была другая полнота. Знакомая, любимая, желанная. Она обвила его ногами за спину, притягивая глубже, стараясь стереть из памяти ощущение другой, чуждой, насильственной полноты. Коля замер, давая ей привыкнуть, его лицо было искажено борьбой между наслаждением и мукой.
«Я тебя люблю, — прошептал он, начиная медленно двигаться. Каждый толчок был клятвой. Каждое движение — обещанием. — Мы выдержим. Мы всё выдержим,
Элис