сейчас либо в обморок хряпнешься, либо под мотик кому-нибудь бросишься. Пошли, пива выпьем, расскажешь, какая муха тебя укусила.
— Не здесь, — выдавил я, косясь в сторону палатки Джека, где всё еще продолжалась возня. — Мне... мне очень хуево...
— Без бэ, бро! — она понимающе ухмыльнулась, обнажив ровные зубы. — Пошли в «кустики».
Заметив мой удивленый взгляд, она хмыкнула и шутливо пихнула меня в плечо: — Расслабься, я про тихий пятачок за фуд-кортотом. Никто нас там не увидит и не услышит.
Она подхватила стоявшую на траве картонную упаковку из шести бутылок пива и, не выпуская моей руки, потащила за собой.
Я плелся следом за девушкой, почти не глядя под ноги — она могла бы вести меня хоть на край обрыва, мне было глубоко плевать. Внутри была лишь пустота.
И вот достигнув точки мы уселись на поваленное дерево в тени густого кустарника. Поле фестиваля гудело невдалеке, а здесь только стрекотали кузнечики и раздавался щелчок открывающихся крышек. Девушка протянула мне бутылку, и я присосался к ней, как к спасительному источнику. Пиво было теплым и горьким.
Я молчал, глядя в землю, вздохнув сделав глоток и слова полились сами собой. Я рассказал ей всё: про палатку, про поведение на концерте, про отлучки, про ссору, про то, как Джек забивал Марту в матрас, и как она выла от восторга, пока он сжимал её задницу. Я говорил и чувствовал, как меня снова начинает колотить. Вспоминая весь этот гребаный день.
Девушка оказалась на редкость правильным собеседником. Она не причитала и не строила из себя психолога. Она просто открывала бутылку за бутылкой, протягивала их мне и материлась на ночное небо, когда я запинался, описывая подробности того, что видел в палатке Джека.
— Знаешь, бро, — она откинулась на локоть, подставив лицо прохладному ветру. Её рыжие косы змеями лежали на плечах. — У меня два года назад был похожий «фестиваль». Только там был не Джек, а мой бывший, который решил, что групповуха в палатке — это отличный способ «освежить отношения», забыв меня предупредить.
Знаешь, что я потом сделала?
— Набила морду? — вяло спросил я.
— Нет. Я просто насрала ему в шлем и продала его любимый набор инструментов на Авито!
Она рассмеялась, и этот смех, открытый и немного дерзкий, неожиданно отозвался во мне теплом.
Я тогда ещё неделю выла. А потом поняла: если человек готов променять тебя на пять минут животного секса, значит, места для тебя в его жизни изначально не было. Так, временная попутка.
— Я для неё не попутка, — горько усмехнулся я, делая жадный глоток. — Я для неё исполнитель хотелок, джинн, мать его. Принеси, подай, заработай, реши проблемы. Поначалу это казалось заботой, общими целями, но потом...
Она начала подшучивать. Говорила, что это детское занятие, мол, сидишь как дед в каморке. Дальше — больше: «Гош, ну это же пылесборники, у меня от них аллергия скоро начнется. И вообще, дерево и клей твой — это пожароопасно, мы же в жилом доме». Потихоньку, шаг за шагом, она обесценивала всё, что мне было дорого. Внушала, что взрослому мужчине нужно бизнес делать и деньги зарабатывать, матери в доме ремонт заканчивать, а не «кораблики клеить». «Ты ещё с уточками в ванной поплавай», — вот её слова.
А я ведь с самого детства бредил морем. Строил настоящие копии, чертежи линкоров по архивам рыл, каждую рею из бальзы вручную вытачивал. У меня в комнате тогда стоял недостроенный «Седов» — огромный четырехмачтовый барк. Три года я над ним замирал
Приход весны