каждый вечер; это была не просто работа, это была моя медитация.
Я замолчал, чувствуя, как внутри всё сжимается от фантомной тоски. Я до сих пор помню запах древесной пыли и лака — тогда он казался мне лучше любых дорогих духов. Мне не хватает этого спокойствия, когда мир сужается до кончика пинцета и тонкой нити такелажа.
Я с силой сжал пустую жестянку, сминая её в комок.
— И я сдался. Сложил инструменты в коробку, барк накрыл простыней и задвинул в самый угол шкафа. А после универа я начал впахивать как проклятый, чтобы обеспечить нас. Точнее — её. Она-то всё еще студентка, работает баристой на полставки, едва на свои помады зарабатывает. А я крутился на двух работах, на доставках, чтобы возить её по таким “фестивалям” и рестикам. Окунулся в её ритм, забыл себя... И по итогу меня кинули ради бородатого байкера, который палец о палец ради неё не ударил. Ненавижу, суку! — зло бросил я.
И тишина опустилась на место, я ещё пару раз приложился к пиву, смотря в пустоту.
— Ты хороший парень, Слишком хороший для этой суки. Но доброта без зубов — это просто слабость. — сказала она, отставляя пустую бутылку. — Забей. Жизнь всё переварит, поверь мне. Не теряйся, в общем. Мой мот с черепом на баке, он возле моей палатки, не промахнёшься. Заходи завтра, если совсем накроет. Пойдём на «Троллей» поглазеем, они в два часа дня шумят на сцене.
Она легко поднялась, поправляя свои рыжие косы. Я смотрел на её фигуру и вдруг чертыхнулся про себя, осознав, что мы проболтали полчаса, а я даже не представился.
— Извини, — окликнул я её, чуть успокоившись. — Ааа.. Тебя как зовут?
Она обернулась, сверкнув глазами в полумраке, и на её губах снова заиграла та самая дерзкая усмешка.
— Меня Соня зовут. Ну, или Соха, если в нашем кругу. А ты?
— А меня Георгий. Или Гоша... И-и-и спасибо тебе, Соня. Правда.
Она коротко кивнула и задорно подмигнула.
— Да без бэ, Жора. Не теряйся! — она понимающе ухмыльнулась, хитро прищурив глаза, и на мгновение задержала на мне взгляд. — До завтра!
Она скрылась в темноте, оставив после себя запах терпких духов и горько пива. Я еще долго сидел там, глядя на пустые банки и чувствуя, как внутри вместо боли медленно оседает тяжелая, холодная пустота. Но в этой пустоте, кажется, наконец-то начало появляться место для чего-то нового.
...
Посидев еще немного в зарослях, я поднялся и побрел к палатке. Ноги были ватными, а внутри всё выгорело. Я честно пытался уснуть, натянув спальник до подбородка, но шум лагеря и моих мыслей давили мозги. Перед глазами настойчиво крутилась кинолента последних трех лет. Я думал, что строю отношения, а на деле лишь возводил для неё постамент, на котором мне самому места не нашлось.
В конце концов, я сдался. Вылез наружу и развел в мангале слабый огонь. Рассвет над полем был прохладным и грязно-серым; туман лениво заглатывал палатки. Я сидел у костра, подкидывая ветки, и пытался понять: где та точка невозврата, в которой я окончательно превратился в удобного джинна? Почему я так долго позволял вытирать о себя ноги?
Больше всего я боялся утра. Что она скажет мне? И, что важнее, что я смогу ответить ей?
— Ты всё еще здесь? Я думала, ты уже либо в Питер пешком ушел, либо в озере топишься.
Я поднял голову. Соня стояла в паре метров, потягиваясь так, что хрустели позвонки. Она накинула на себя свободную клетчатую рубашку поверх той же майки, а её рыжие косы за ночь растрепались,
На два часа назад