и выставил Шивон из дома, который мы делили дольше, чем я мог вспомнить, из дома, где наши дети провели большую часть своей жизни.
Я мысленно поблагодарил Бога и Макса за то, что дом был надёжно защищён от любых притязаний, которые она и Лонгман — а в том, что он захочет сунуть в это свой нос, я не сомневался — могли бы предъявить в ходе предстоящего бракоразводного процесса. В том, что я буду с ней разводиться, я тоже не сомневался.
Шивон вот-вот предстояло узнать, что вопреки её убеждению, я любил её недостаточно «по-настоящему», чтобы смириться с предательством. Прощение — это для ошибок в суждениях. Не для длительных сексуальных связей подобных тем, в которые были вовлечены она и Лонгман.
Да, прощение было бы возможно, если бы она ограничилась коротким романом, а потом пришла ко мне, призналась в измене, проявила раскаяние и попросила прощения. Но то, что было у неё с Лонгманом, на мимолётную интрижку не тянуло ни в коей мере. Судя по тому, что я узнал, Лонгман положил на неё глаз более двух лет назад, а конечной его целью было уничтожение моей карьеры, репутации, самоуважения и, возможно, свободы.
Шивон не получит моего прощения. И она, и Лонгман не получат от меня ни капли милосердия. Для меня они оба уже мертвы — пусть пока и не в буквальном смысле.
Сестре с мужем тоже вскоре предстояло убедиться, что я ещё не настолько повзрослел, чтобы мстить тонко. Им тоже предстояло усвоить, что прощение не раздают как леденцы на детском дне рождения. Элис была избалована родителями. Потом — первым мужем. Пора ей получить урок о том, что она не может просто так получить всё, что хочет, — урок, который следовало бы преподать ей в гораздо более юном возрасте.
Майкл, как единственный ребёнок в семье, тоже был избалован. Ему тоже предстояло убедиться, что грядущее наказание окажется куда болезненнее лёгкого шлепка по запястью, которым обходилось большинство его наказаний в детстве, когда вместо любви и дисциплины ему просто дарили всякое.
«Пришло время им обоим принять последствия своих поступков, — думал я. — Пришло время понять, что жизнь не всегда предлагает нам именно ту марку и модель подарка, о которой мы просили. И что между тем, на что надеешься, и тем, что получаешь, порой лежит пропасть».
Все четверо — вместе с каждым, кто был хоть как-то причастен к этой двухлетней игре, — вот-вот должны были обнаружить: никакого прощения не будет. Милосердия тоже не осталось в моём сердце. Оно было настолько разбито, что не могло быть наполнено ничем, кроме иступляющей ярости.
Подобное я испытывал лишь трижды в жизни. Первый раз — когда Джимми увёл мою девушку в старших классах. Если бы отец не оттащил меня от него, я бы его убил. С тех пор я многому научился в плане самообладания и самодисциплины — как благодаря отцовской руке на плече (и его ремню), так и благодаря боксу и различным видам боевых искусств.
В режим берсерка с тех пор я впадал лишь пару раз. И в обоих случаях погибали люди. К счастью, оба инцидента произошли на работе, в ходе полицейских операций и были признаны оправданными. Только я один точно знал, что мог оставить обоих в живых, чтобы они предстали перед судом.
Но не оставил. Каждый из убитых мной был насильником и убийцей, охотившимся на детей. Их преступления были настолько чудовищными, что я не хотел давать ни одному из них ни малейшего шанса нанять кого-то вроде Лонгмана и ускользнуть от правосудия через правовые лазейки. Оба
Женщиной мне лучше