Она сидела за кухонным столом с наполовину полным бокалом белого вина перед собой и почти пустой бутылкой у её левой руки. Хорошо, что у левой — она правша, и метнуть бутылку этой рукой было бы затруднительно. А судя по выражению её лица такой вариант казался вполне вероятным.
— И тебе с возвращением, дорогая, — невозмутимо произнёс я. Не удержался. Надо было подлить масла в огонь.
— Не надо мне тут «с возвращением, дорогая», ублюдок! — крикнула она в ответ. — Почему я не могу войти в свою комнату?
— А, это, — ответил я, сохраняя спокойствие. — Ну, для ясности: это была наша комната. А теперь это моя комната.
Твоя комната — напротив, через коридор. Та, где из замка торчат два ключа. После твоей маленькой истерики на той неделе я посчитал разумным убрать тебя подальше от моей развращённой и извращённой персоны. Не хотелось бы, чтобы ты почувствовала себя изнасилованной, если я ночью перевернуться и нечаянно задену тебя. Впрочем, я полагал, что всё объяснил в записке, которую оставил на твоей кровати. Ты, очевидно, её ещё не читала.
Разумеется, ты снова можешь вернуться в мою постель, как только справишься с тем, что вызвало твоё нынешнее состояние. Должен, однако, предупредить тебя: никаких проявлений любви или нежности — ни объятий, ни поцелуев, ни выполнения супружеских обязанностей — не будет до тех пор, пока ты не подпишешь документ об освобождении от ответственности, приложенный к той записке.
— Какой ещё, ебать, документ об освобождении от ответственности?! — взвизгнула она. Вот оно снова.
— Документ, освобождающий меня от любых обвинений в преступлении, которые могут возникнуть в результате того, что я тебя коснусь, обниму, поцелую или каким-либо иным образом войду с тобой в телесный контакт. Ебать тебя — если использовать слово, с которым ты, похоже, очень хорошо познакомилась с тех пор, как стала проводить время со своим чёртовым мистером Лонгманом, — я однозначно не буду, до тех пор пока не получу от тебя письменного разрешения.
Оставив её переваривать сказанное, я направился в спальню — принять душ и переодеться во что-нибудь менее похожее на одежду для гольфа.
— Знаешь, если бы я не знал тебя лучше, я бы... — бросил я через плечо, отворачиваясь.
Но прикусил язык. Это была банка с червями, которую я не хотел открывать — даже если просто хотел отразить часть своей боли обратно на неё. Лучше оставить это запертым в коробке с пометкой «ОТРИЦАНИЕ».
— Если бы не знал меня лучше — то что?! — злобно крикнула Шивон мне вслед, когда я уходил по коридору.
— Неважно, — ответил я. — Наверное, это уже не имеет значения.
Остановившись у своей двери, я обернулся.
— Но вот что имеет значение: несмотря на то как ты ко мне относишься — а за последние четыре-пять месяцев ты дала это понять более чем ясно — я по-прежнему люблю тебя и беспокоюсь о тебе. Буду признателен, если в следующий раз, когда решишь изменить свои планы и задержаться на ещё одну ночь со своим начальником, ты дашь мне об этом знать.
Звонить необязательно — понимаю, как это тебя затрудняет. Достаточно простой эсэмэски. Что-то вроде: «Планы изменились, остаюсь ещё на одну ночь» — не думаю, что для твоих нежных пальчиков это непосильный труд.
Я зря потратил кучу времени полицейского управления, пытаясь выяснить, не случилось ли с тобой чего-нибудь по дороге домой, прежде чем догадался позвонить в отель. Администратор сказала, что вы оба решили задержаться ещё на ночь. Предложила соединить с твоим номером, но
Племянник