Алиса сжала губы. Её пальцы потянулись к концу косы, начали нервно расплетать тугую прядь.
— Мы могли бы объединиться с другими...
— С кем? — Оксана фыркнула, коротко и жёстко. — С этими старухами у попа? С мамашами, которые будут плакать и молиться? Они уже выбрали своего пастуха. Остальные... они смотрят на Виктора и видят силу. Силу, которая может их защитить. От тумана. От того, что в нём. Они променяют нас на ощущение безопасности завтрашнего утра. Уже променяли.
Полина всхлипнула, прижалась лбом к коленям матери. Оксана машинально положила руку на её коротко стриженную голову. Волосы были мягкими, как у ребёнка.
— Так что мы делаем? — спросила Алиса, и в её голосе впервые зазвучал не вызов, а отчаянный вопрос.
— Мы выживаем, — тихо сказала Оксана. — Минута за минутой. Час за часом. И ищем слабину. В нём. В них. В этой... конструкции из страха, которую он построил. Всё ломается, Алиса. Надо просто найти, где трещина.
Она замолчала, прислушиваясь. Из зала доносился приглушённый разговор, лязг консервной банки. Где-то далеко, со стороны запечатанной двери, снова послышался тот тихий, скребущий шелест. Ближе, чем раньше.
Виктор что-то сказал своим людям. Один из них, тот самый оспинами, поднялся и направился в их сторону.
Оксана мгновенно напряглась, рука сама собой соскользнула к рукоятке монтировки, лежащей рядом на полу.
Оксана чувствовала, как по всему её телу пробегает ток ярости. Каждая мышца, отточенная годами ката, кричала о возможности действия. Удар в горло. Захват руки с ножом. Перелом. Шесть секунд.
В этот момент со стороны главного входа, за закрытыми рольставнями, раздался новый звук. Не шелест. Не визг. Влажный, чавкающий шлёпок, будто что-то большое и мягкое упало на асфальт. А за ним — женский стон. Длинный, протяжный. В нём не было уже ни паники, ни мольбы. Только пустое, животное принятие. И боль.
Стон оборвался так же внезапно, как начался. Воцарилась тишина, ещё более густая и тяжёлая, чем прежде.
Виктор на своём ящике медленно затушил сигарету. Его лицо было каменным.
— Всем спать, — сказал он в тишину. — Кто не спит — будет стоять на часах. У тумана.
Оксана не сводила глаз с лица дочери, с её взгляда, в котором рухнул последний оплот. Закон клыка был не только снаружи. Он уже здесь, внутри. И его первые жертвы уже не кричали. Они стонали. И ждали.
— Спать, — повторил Виктор своё приказание, и в его голосе не было места для обсуждения. — Дежурство по графику. Женщины — утром на раздачу еды и уборку. Без исключений.
Его холодные глаза скользнули по их углу, задержались на Оксане. Она опустила взгляд первой. Не из страха. Из расчёта. Её ладони, ободранные до крови о металл стеллажа, ныли тупой болью. Эта боль была якорем. Она напоминала, что она ещё жива. Что нужно выжить.
Свет погас, оставив только аварийные лампы над кассами, отбрасывающие длинные, пляшущие тени. Гипермаркет погрузился в тревожный, прерывистый сон. Слышалось шуршание одеял, подавленные всхлипы, храп. И снаружи — тишина. Та самая, что была гуще любого шума. Туман стоял стеной.
Оксана не спала. Она сидела, прислонившись спиной к холодной стене, и наблюдала. Видела, как Сергей и двое его приятелей перешёптывались в дальнем конце зала, поглядывая то на их угол, то на Виктора. Видела, как один из браконьеров, дежуривший у главного входа, лениво поглаживал ствол своего обреза.
Алиса дремала, склонив голову на плечо Полины. Её лицо в полумраке казалось детским и беззащитным. Полина же спала беспокойно, всхлипывая во сне, её пальцы вцепились в рукав куртки сестры.
Джек..