градом: «Смотри, как течёт, сука...», «Глотай глубже, тварь...». Меня переворачивали, меняли позиции — то на спине, с ногами на плечах, то снова раком. Вагину мою уже жгло от постоянного трения, но я терпела. Ради него, ради нас.
А потом они добрались до моей девственной попки. Я никогда не давала Вадику туда — даже не думала об этом. Это было святое, запретное. Но сейчас... Один из них — Филин, кажется, — смазал свой член из моей киски, приставил к тугому, сжатому от страха кольцу и начал давить. Боль была острой, раздирающей — как будто меня рвали пополам. Я закричала, вцепившись ногтями в пол, но он вошёл — медленно, но неумолимо, сантиметр за сантиметром. Слёзы хлынули из глаз ручьём, тело дрожало, но я не сопротивлялась. «Только не Вадика... только не его...» — повторяла я про себя, как молитву. Когда он полностью вошёл, заполнив меня до предела, я почувствовала невероятную полноту — болезненную, жгучую, но странно возбуждающую в этом кошмаре. Он начал двигаться — сначала медленно, потом быстрее, и каждый толчок отзывался вспышками в позвоночнике. Вскоре мне в рот уже вставили другой член — тот самый, что только что был в моей попке. Вкус был отвратительным, землястым, с привкусом моего собственного тела, но я сосала — жадно, неистово, вылизывая его дочиста.
Бандиты совсем завелись. Они чувствовали кураж, смеялись, перебрасывались фразами: «Глянь, как она старается...», «А муженёк-то смотрит...». И тогда они решили подбросить «уголка». Филин, тяжело дыша, сказал с ухмылкой:
— Негоже, чтоб только жена удовольствие получала. Надо и муженька поиметь. В рот и в анус. Чтоб знал, каково это настоящий хрен, а не этот жалкий отросток.
Мир снова рухнул. Я почувствовала неладное мгновенно — холодный ужас сковал грудь. Вадик... нет. Только не это. Я взмолилась снова, уже без сил, хрипло:
— Нет... пожалуйста... не трогайте его... я всё сделаю... всё, что хотите... только его не надо...
Но предложить мне было уже нечего. Я отдала им всё — своё тело, свою гордость, свою душу. Тогда Дэцел, тот, с шрамом над бровью, рассмеялся низко и предложил:
— Если не хочешь, чтоб мужик твой удовольствие получал, то хоть спермой поделись. Мы кончим тебе в рот, а ты ему отнесёшь. Поцелуями. Влей ему нашу сперму прямо в глотку.
Они расклеили рот Вадику — скотч отодрали резко, и он закашлялся, пытаясь вдохнуть. Глаза его были полны ужаса, слёз, отвращения. Я видела, как он смотрит на меня — на свою жену, голую, грязную, всю в слюнях и сперме. Но я не могла остановиться. Бандиты выстроились вокруг, и каждый по очереди кончал мне в рот — густо, обильно, заполняя до краёв. Я не глотала. Держала всё во рту, чувствуя, как вязкая жидкость переливается, как вкус становится невыносимым — солёным, горьким, чужим. Потом я подползла к столу, к лицу Вадика. Мои губы дрожали, глаза были полны слёз. Я прижалась к его рту в поцелуе — глубоком, вынужденном, — и начала вливать сперму языком, толкая её ему в рот. Он дёргался, мычал, пытался отвернуться, но я держала его голову руками, целовала снова и снова, передавая порцию за порцией. Вкус смешивался с его слюной, с его отчаянием. Я чувствовала, как он давится, как его тошнит, но продолжала — потому что так они велели. Потому что это спасало его жизнь, наши жизни.
Каждый поцелуй был пыткой — для него, для меня. Его губы были сухими, дрожащими, а мои — мокрыми, скользкими от чужой спермы. Я вливала её, шепча сквозь поцелуй: «Прости... прости меня...
Нехорошо отбивать у подруги парня!