это мелочь. Им не нужны следы, не нужны свидетели. Они всё равно нас убьют. Осознание пришло остро, как нож в живот. Мир сузился до этой комнаты, до стола с моим мужем и до меня на коленях в пыли.
Тогда у меня остался только один козырь. Последний. Я сама. Моё тело. Моя женственность. То, что я никогда не предлагала никому, кроме Вадика, и то редко в последнее время. Я осознанно решилась. Ради него. Ради того, чтобы он жил. Чтобы эти яички остались при нём, чтобы он мог дышать, проснуться завтра. Я проглотила ком в горле, вытерла слёзы тыльной стороной ладони и заговорила — уже не умоляюще, а отчаянно, с новой силой в голосе:
— Делайте со мной всё, что захотите... Всё. Я ваша. Только не причиняйте вреда мужу. Пожалуйста... трахайте меня, используйте, как хотите, но оставьте его в покое...
Они замерли на миг. А потом всё завертелось.
Сначала они кончали мне в рот. Жмур был первым — его толстый, тяжёлый член уже стоял колом после того, как я начала сосать его на коленях. Я заглатывала глубоко, до самого горла, давясь, но не останавливаясь. Слюни текли по подбородку, капали на грудь, смешиваясь с пылью пола. Его руки вцепились в мои волосы, направляя движения, и я чувствовала, как он набухает, пульсирует. «Глотай, сука», — рыкнул он, и горячая, солоноватая сперма хлынула мне в рот густыми толчками. Я никогда не проглатывала раньше, боялась что меня вырвет, а сейчас этого нельзя было допустить, я немного подержала во рту ее — держала, чувствуя её вязкость на языке, её вкус — горький, мужской, чужой, потом решительно проглотила. Потом Дэцел — его член был чуть длиннее, с выраженной веной, и он трахал мой рот жёстче, вбиваясь до корня, пока я не начала задыхаться. Его оргазм был обильным, сперма заполнила рот так, что часть потекла по уголкам губ. Бобер и Филин тоже не отставали — они сменяли друг друга, и я сосала, лизала, работала языком, руками, всем, чем могла. Каждый раз, когда они кончали, я чувствовала, как горло наполняется теплом, как вкус меняется — от одного к другому, — и это было унизительно, но я держалась. Ради Вадика.
Потом они начали сношать меня с двух сторон. Меня поставили раком прямо на грязном полу, колени в пыли, ладони упёрлись в шершавые доски. Один — кажется, Бобер — вошёл в вагину сзади, резко, глубоко. Я была уже мокрой — тело предало меня, от страха, от адреналина, от отчаяния, — и его толстый ствол растянул меня полностью, ударяя в самую глубину. Одновременно Жмур или Дэцел (я уже не различала их имён в этом вихре) схватил меня за волосы и вбил член в рот. Меня трахали синхронно, как мясную куклу: спереди и сзади, в ритме, от которого всё тело сотрясалось. Каждый толчок отзывался болью и странным, стыдным жаром внизу живота. Я надеялась — отчаянно надеялась, — что это их удовлетворит, что они не убьют нас. Чтобы возбудить их ещё сильнее, чтобы они забыли про болторез и про Вадика, я начала кричать непристойности — те слова, которые никогда не произносила вслух, даже наедине с мужем.
— Да! Ебите меня сильнее! — стонала я, когда член выскальзывал изо рта на миг. — Трахайте вашу шлюху... глубже... я ваша блядь... кончайте в меня...
Голос мой был хриплым, блядским, полным искусственной похоти. Я кричала это, чтобы они завелись, чтобы забыли обо всём, кроме моего тела. И они завелись. Их дыхание стало тяжёлым, матерщина сыпалась
Лакуцевич, потеря девственности