хлёстким, без лишней силы. Синяка, может, и не останется, максимум лёгкая припухлость к утру. Ничего, что нельзя объяснить.
Мы спасались, да. Но теперь с этим грузом. Двое гражданских. Я не планировал ничего серьёзного — только страх, чтобы заткнуть рты. Но внутри уже шевелилось то самое тёмное предчувствие: ситуация может усложниться. Баба плакала, я почти слышал её рыдания сквозь расстояние и шум двигателей. Ситуация выглядела по-настоящему ужасающей для них — обычных людей, которые просто возвращались с дачи. Просёлочная дорога стала хуже: колдобины, ямы, корни деревьев, выпирающие из земли, как кости скелета. Блейзер впереди трясло сильно, он подпрыгивал на кочках, и я представлял, как там, на полу салона, всё это отдаётся. После очередной особенно жёсткой ямы я увидел, как Блейзер слегка вильнул.
Наконец впереди показалась брошенная деревня. Она стояла на отшибе, как забытый призрак: несколько хибар, поросших бурьяном по крышу, окна чёрные, без стёкол, стены покосившиеся, крыши проваленные. Трава здесь росла дико, высокая, колючая, шелестела под колёсами, когда мы съехали с дороги. Изба, которую я знал, была на самом краю — одна, отдельно, будто изгнанная. Бурьян вокруг неё стоял стеной, скрывая от посторонних глаз. Мы подъехали медленно, фары выхватили силуэт: деревянные ступени, прогнившие, дверь, висящая на одной петле. Запах сырости, гнилого дерева и земли ударил в ноздри, когда я заглушил двигатель LX. Блейзер остановился рядом, двигатель его кашлянул и затих.
Ребята вышли первыми. Жмур, Бобер, Дэцел — молчаливые, сосредоточенные. Они открыли заднюю дверь Блейзера и вытащили мужа — он уже не сопротивлялся сильно, но тело его было тяжёлым, вялым. Они поволокли его к избе: связанные ноги его смешно мельтешат, голова болтается, как у сломанной куклы. Я вышел из LX, чувствуя, как ноги затекли от долгой дороги. Воздух был прохладным, ночным, с привкусом болота где-то неподалёку. Баба — Оксана, как я позже узнал из их разговоров — ее никто не держал. Она просто выскочила следом, прыгала вокруг нас, как перепуганная птица, тихо ныла, всхлипывала, но не кричала громко. Глаза её были огромными, полными слёз и мольбы, руки дрожали, она то тянулась к мужу, то отдёргивала их, боясь разозлить нас. «Пожалуйста... не надо...», — шептала она едва слышно, голос срывался, как сухая ветка под ногой. Она кружила рядом, маленькая, растрёпанная, в пыльной одежде, с лицом, на котором ещё горели следы от шлепков. Страх в ней был живым, осязаемым — он заставлял её тело дрожать мелко, как в ознобе, но она не убегала, не бросалась. Просто ныла тихо, прижимая руки к груди, переступая с ноги на ногу в высокой траве, которая цеплялась за её джинсы.
Я стоял чуть в стороне, наблюдая. Всё это — от начала до конца — было не по плану. Но теперь мы здесь. В схроне. Мужа уже тащили внутрь, дверь избы скрипнула жалобно, открываясь в темноту. Баба продолжала прыгать вокруг, её шаги шуршали в бурьяне, а тихий, надрывный стон вырывался из горла, полный отчаяния и беспомощности. Она боялась нас до дрожи в коленях, но ещё больше боялась потерять его. Я видел это в каждом её движении, в каждом взгляде, брошенном на неподвижное тело мужа.
Мы вошли в избу — тёмную, сырую, с запахом плесени и старого дерева. В избе царила такая густая, почти осязаемая тишина, что каждый скрип половицы под нашими ботинками звучал как выстрел. Я стоял у порога, скрестив руки на груди, и смотрел, как ребята укладывают этого придурка Вадика животом на старый, покосившийся стол. Дерево было шершавым, покрытым слоем пыли и паутины, которое годами
Горестно-кровавая слеза