его из семейного дома, как только ей стало известно — судя по всему, из анонимного источника — о его нынешней связи и тех, что ей предшествовали.
Судя по всему, при вступлении в брак они подписали обязательное брачное соглашение — на котором настаивал отец Марианны, тогдашний попечитель состояния Ходли, — чтобы не допустить Лонгмана до её трастового фонда и будущего наследства.
Впрочем, изгнание из семейного дома в тот момент его не особо встревожило: собственная юридическая практика обеспечивала ему весьма значительный доход. И хотя он любил жену, рано понял, что, несмотря на её некоторую склонность к покорности — и готовность порой поиграть в ролевые игры, — к серьёзному доминированию или обмену партнёрами она была непригодна. Именно поэтому за извращёнными удовольствиями он обращался к другим. Это, впрочем, не означало, что он не любил её. Любил — хотя и несколько меньше, чем давал понять. Но он, безусловно, любил своих детей и внуков так, как должен любить отец и дедушка.
К несчастью, когда дети узнали о его тайной жизни — пусть он никогда и ничем не давал понять, что у него могут быть педофильные наклонности, — они последовали примеру матери и отрезали его от общения с собой и своими детьми. Разлука с внуками ранила его сильнее всего.
Разумеется, при всём своём нарциссизме ему и в голову не пришло, что то, что он сейчас чувствует, — именно то самое, что чувствовали мужья женщин, завлечённых им в его круг сексуальной развращённости, когда над их головами нависала угроза того же ярлыка.
В отличие от своего мужа, умевшего быть терпеливым охотником, когда высматривал новую жертву, но терявшего сосредоточенность, как только добыча оказывалась в пределах досягаемости, Марианна была живым воплощением поговорки «Бойся терпеливого мужчины» — или женщины, как в данном случае. Она медлила с разводом до тех пор, пока после обнародования первых доказательств его гнусных деяний он не оказался сломлен и беззащитен.
Разумеется, Шивон угодила в ту же сеть, что и Лонгман. Но она была мелкой рыбёшкой. Генеральный прокурор прекрасно понимал: единственное обвинение, способное гарантировать ей обвинительный приговор, — проституция. И знал, что как первое правонарушение оно, скорее всего, закончится лишь мягким порицанием судьи без занесения приговора в реестр.
Тем не менее, хотя она была убеждена, что он, по всей видимости, блефует насчёт остальных обвинений, она понимала: обвинение в проституции вполне может прилипнуть — приговор, который ей был совершенно ни к чему. Осложняло положение и то, что ей доводилось видеть, как клиентов, которых защищал Лонгман, осуждали с куда более шатким основаниям. Она всё же решила проверить его блеф — сказала, пусть пробует. Он и попробовал.
Ей предъявили целый букет обвинений и предложили снять их в обмен на показания против соучастников. Она в мельчайших подробностях объяснила, куда им следует засунуть своё предложение.
Несмотря на то что Шивон была лишь помощником юриста, за плечами у неё был многолетний опыт выстраивания линий защиты для членов юридической команды фирмы. За эти годы партнёры неоднократно рекомендовали ей подать заявление на вступление в Ассоциацию адвокатов. Каждый раз она отказывалась, зная, что в роли помощника юриста зарабатывает больше, чем зарабатывала бы как адвокат.
Имея за плечами более двадцати лет собственного опыта в сочетании со знаниями, почерпнутыми из наблюдений за Стивеном Лонгманом в действии, она была уверена, что сможет защититься от всего, что на неё обрушат. Её единственным существенным преимуществом было то, что прокурор был самонадеян. Он недооценивал способности Шивон — особенно с учётом того, что она придерживалась принципа «сам себе адвокат» [Fool for a Client — юридическая
Жена-шлюха и преданный муж, акты III и IV