— Стыд — это товар, девочка, — продолжил он, закуривая сигару. Дым заклубился в воздухе. — Но только если он настоящий. Наигранный стыд — дерьмо. Его видно за километр. А вот настоящий... настоящий стыд — это как дорогой коньяк. Его ценят знатоки. — Он сделал паузу, выпустил струю дыма. — Я покупаю не тело. Тел тут, как грязи. Я покупаю историю. А у тебя на лице написана целая книга. Ты не отсюда. Ты падаешь. И ты это знаешь. Вот это — твой козырь. Ты сможешь?
— Я... не знаю, — честно сказала я.
— Ты будешь танцевать не для того, чтобы возбудить. Ты будешь танцевать, чтобы унизить. Себя. Их. Весь этот дерьмовый мир. Ты будешь смотреть на них сверху вниз, даже стоя на коленях. Ты будешь отдавать своё тело, но не свою душу. Потому что твоя душа, похоже, и так уже где-то далеко. Понимаешь меня?
Я кивнула. Я понимала. Смутно. Но что-то в его словах отозвалось во мне. Глубокая, скрытая, холодная ярость. Ненависть ко всему: к этой комнате, к нему, к себе, к миру, который довёл меня до этого. Да. Я понимала.
— Можешь одеваться, — сказал он, снова уткнувшись в бумаги. — Начинаешь завтра. Первый сет в девять. Пятнадцать минут. Процент с бара плюс чаевые. Приваты — отдельно, обсудим. Вот аванс. Типа, подъемные.
Он швырнул на край стола пачку банкнот.
— И ради бога, купи себе что-нибудь поесть. Калорийное. Тебе завтра выступать. Вот, — он достал из-под стола завёрнутый в пленку бутерброд. — Ты выглядишь как смерть. Не надо, чтобы мои девушки падали в голодные обмороки.
Я наклонилась, подняла платье. Оделась, не глядя на него. Потом взяла деньги и бутерброд. Банкноты были тёплыми, слегка влажными. Они пахли табаком, старыми деньгами и чем-то ещё — властью, что ли. Или пороком. Бутерброд был тяжёлым, сытным.
— Спасибо, — прошептала я.
— Не за что. Просто не облажайся. Выходишь под каким именем?
— Гермиона.
Он хмыкнул.
— Подходит. Комната девочек внизу. Будь здесь в восемь.
Я вышла. Спустилась по лестнице. Музыка из главного зала билась в стены, но до меня доносилась лишь глухая, пульсирующая дробь. Я вышла через чёрный ход на улицу. Ночь была прохладной. Я прислонилась к грубой кирпичной стене и развернула бутерброд. Ветчина, сыр, свежий хрустящий хлеб, немного горчицы. Я откусила. И застонала. Непроизвольно. От простого, животного удовольствия. От вкуса еды. Настоящей еды.
Я стояла у чёрного входа в стрип-клуб, жуя бутерброд, сжимая в кулаке мятые банкноты, и чувствовала, как по щекам текут слёзы. Но это были не слёзы горя. Это были слёзы абсурдного, чудовищного облегчения. Я только что полностью разделась перед незнакомым мужчиной. И он дал мне денег и бутерброд. И этого, чёрт возьми, было достаточно.
***
Гримёрка в «Эклипсе» называлась «комнатой для девочек». Это была тесная, прокуренная каморка с ярким, безжалостным светом вокруг зеркал и запахом, который я вскоре выучила наизусть: лак для волос, сигаретный дым, дешёвый парфюм, женский пот и легкая нота безысходности.
В первый вечер там было три девушки. Кэнди — блондинка с неестественно пухлыми губами и циничными глазами, которая наносила блёстки на свои искусственные ногти. Жасмин — темнокожая красавица с телом, выточенным, казалось, из тёмного мрамора, которая сидела в шпагате у станка, игнорируя всех. И Руби — рыжая, веснушчатая, с грустными глазами, которая курила у открытого окна.
— О, новенькая, — сказала Кэнди. — Как звать?
— Гермиона.
— О, Боже, серьёзно? — она, наконец, подняла на меня взгляд. — Ну, окей. Я Кэнди. Главное
Глоток свободы